Хабаровский книжный дискуссионный клуб "Кабинет Глубинной Психологии"

Объявление


Хабаровский книжный дискуссионный клуб "Кабинет глубинной психологии" приглашает Вас присоединиться к обсуждению серьезной художественной литературы. Наши встречи проходят один раз в месяц. На каждой встрече мы обсуждаем одну книгу. Этот форум создан для участников клуба с целью обмена информацией и мнениями по поводу обсуждаемых книг между встречами. Пожалуйста, ознакомьтесь с материалами форума, и, если Вам нравится то, что мы делаем, добро пожаловать в наш клуб! Более подробную информацию Вы можете получить, отправив личное сообщение ведущей клуба Виктории Касьяновой здесь на форуме или пройдя по ссылке на b 17.

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.



О чтении

Сообщений 1 страница 27 из 27

1

Уважаемые участники! Для большинства людей практика обсуждения серьезной художественной литературы полностью исчезает вместе с окончанием обучения в средней школе. Но и там эти навыки могли развиться лишь в исключительных случаях. В наши дни обсуждение достоинств художественного опыта не входит даже и в сотню первостепенных интересов человека, а описание своего впечатления от книги или фильма часто умещается не боле чем в одно предложение. Надеюсь, что участники нашего клуба не из этого числа. И тем не менее в атмосфере полного безразличия к духовным ценностям, даже самые стойкие начинают сомневаться  в важности серьезного отношения к книге, отодвигают ее на периферию своих неотложных дел и тем для обсуждения. Для того, чтобы вдохновить участников нашего клуба на чтение и обсуждение высоких литературных образов, открываю эту рубрику. Приглашаю размещать здесь материалы,  имеющие отношение к самой организации духовной деятельности, примеры вдохновляющего опыта подвижников мысли, образцы осознанности значения книги и творческой личности в жизни людей, новые (хорошо забытые старые) точки зрения на проблемы чтения и др. Для многих из нас понимание ценности чтения книг есть аксиома. И все же, то что является аксиомой в одних условиях, в других становится теоремой и требует доказательств.


Предлагаю вашему вниманию вступление выдающегося русского философа Ивана Александровича Ильина (1983-1954) к  книге “Я вглядываюсь в жизнь”. Родился в дворянской аристократической семье. Получил классическое образование (знание древних языков).  В университете,  как и его отец,  изучал право, затем философию (во Франции и Германии). Был выслан из России Лениным. Жил в Германии и Швейцарии, где русский композитор Сергей Рахманинов оказал ему помощь. Обратите внимание на название вступления - "Искусство чтения."

http://content.foto.mail.ru/mail/luty731956/_blogs/i-40.jpgИван Александрович Ильин


Искусство чтения

Каждый писатель мечтает порою о своем читателе — каков он и как ему надо читать, чтобы верно и полно понять написанное… Ибо настоящий читатель обещает ему желанное счастье духовной «встречи»…

В некотором смысле все мы «читатели»: глаза бегают по буквам, буквы слагаются в слова, за словами кроется определенное значение и связь, благодаря чему слова становятся фразами, и ты уже представляешь себе что-то повседневное, затасканное, мимолетное, достаточное для употребления, не всегда с ходу понятное и так же охотно исчезающее в бездне прошедшего. Бедные «читатели»! Бедное «чтение»! Механизм без духа. Поток пустословия. Культура верхоглядства.

Нет, то, что действительно можно назвать «чтением», — нечто совсем иное.

Прежде всего уже написано то, что предстоит читать: кто-то жил, думал, чувствовал, возможно, страдал; он хотел нам поведать о чем-то таком, что казалось ему важным, — стало быть, что-то значительное о важном; он искал слово и выражение, боролся за истинность и точность, старался найти красоту и ритм. И вот он отдает нам свое произведение: газетную статью, стихотворение, драму, роман, исследование.

Перед нами — богатство чувств, постижений, идей, образов, волевых разрядов, призывов, упорядочений, целый кладезь духовности — явное и одновременно скрытое, данность, одновременно исполненная тайнописью. Пусть тот, кто сможет, освободит это собрание черных мертвых крючочков, расшифрует и оживит его, чтобы затем посмотреть на него. Думают, что это так легко; полагают, это могут вес… В действительности же на это способны лишь немногие. Почему?

Потому что надо отдать книге все свое внимание, все душевные способности и верную духовную установку. Пробегая глазами по строчкам, ничего не добьешься; настоящее чтение требует сосредоточенного внимания. Также мало добьешься, читая лишь холодным рассудком и пустым воображением. Надо всем сердцем понять пылкую страсть, надо внять всем вздохам в нежном лирическом стихотворении, а великая идея может потребовать всего человека. Это означает, что читатель должен верно воспроизвести душевный и духовный акт писателя, следовать ему, зажить им. Только тогда произойдет истинная встреча автора с читателем. Ибо истинное чтение — это своего рода художественное ясновидение, которое призвано и способно точно и полно воспроизвести духовные видения другого человека, жить в них, наслаждаться ими и духовно обогащаться ими. Это есть победа над разлукой, далью и эпохой. Это есть сила духа — оживлять буквы, открывать в себе внутренние пространства, созерцать нематериальное, отождествляться с незнакомыми или даже умершими людьми и вместе с авторами, художественно или мыслительно пережить сущность вселенной.

Читать означает искать и находить — читатель старается отыскать зарытый клад во всей его полноте, присвоить его себе. Это есть творческий процесс; это есть борьба за встречу; это есть свободное единение с тем, кто зарыл клад; это есть победоносный полет в кажущееся невозможное.

Надо заботиться об искусстве чтения и укреплять его. Чтение должно быть глубоким, оно должно стать творческим и созерцательным. Только тогда каждый из нас сможет точно познать, что достойно чтения, а что нет; что может созидать дух и характер в читателе, а что несет в себе только разложение.

По чтению можно узнавать человека. Ибо каждый из нас есть то, «что» он читает; и каждый человек есть то, «как» он читает; и все мы становимся тем, что мы вычитываем из прочитанного, — как бы букетом собранных нами в чтении цветов…

И с этим напутствием я кладу мою книжечку в руки читателя.

2

Документальный фильм с участием Карла Ясперса

Уважаемые участники! Потрясающий документальный фильм о жизни выдающегося немецкого учёного, экзистенциального философа, психиатра Карла Ясперса.  Карл Ясперс рассказывает о своем детстве, влиянии родителей и места рождения на свое мировоззрение, об особой уникальной атмосфере духовности,  царившей в университете Гейдельберга, где он учился. Стоит посмотреть ходя бы для того, чтобы понять, чего мы лишены,  почему некоторым из нас так трудно дышится.

Фильм чрезвычайно полезен ещё и потому, что показывает ориентир,  с которым можно соотносить, все, что кажется в реальной жизни непонятным, неприятным, к чему не знаешь, как отнестись.   Чтобы понять свое место в этом мире. Без таких ориентиров понять для себя,  что такое хорошо и что такое плохо очень трудно, а , может быть даже, невозможно. Не плохо было бы попробовать написать свою автобиографию, как это делает Ясперс. Можно много о себе узнать, глядя на свою жизнь с той высокой точки, с которой смотрит на нее Ясперс.

 

Здесь то же видео только без субтитров  и с закадровым переводом.

3

Стефан Цвейг
БЛАГОДАРНОСТЬ КНИГАМ
(Перевод Н. Бунина)

Они здесь — ожидающие, молчаливые. Они не толпятся, не требуют, не напоминают. Будто погруженные в сон, безмолвно стоят они вдоль стены, но имя каждой смотрит на тебя подобно отверстому оку. Когда ты пробегаешь по ним взглядом, касаешься руками, они не кричат тебе умоляюще вслед, не рвутся вперед. Они не просят. Они ждут, когда ты откроешься им сам, и лишь тогда они открываются тебе. Сначала тишина: вокруг нас, внутри нас. И, наконец, ты готов  принять их — вечером, отринув заботы, днем, устав от людей, утром, очнувшись от сновидений. Под их музыку хочется помечтать. Предвкушая блаженство, подходишь к шкафу, и сто глаз, сто имен молча и терпеливо встречают твой ищущий взгляд, как рабыни в серале взор своего повелителя — покорно, но втайне надеясь, что выбор падет на нее, что наслаждаться будут только ею. И когда твои пальцы, как бы подбирая на клавиатуре звуки трепещущей в тебе мелодии, останавливаются на одной из книг, она ласково приникает к тебе — это немое, белое создание, волшебная скрипка, таящая в себе все голоса неба. И вот ты раскрыл ее, читаешь строчку, стих... и разочарованно кладешь обратно: она не созвучна настроению.

Движешься дальше, пока не приблизишься к нужной, желанной, и внезапно замираешь: твое дыхание сливается с чужим, будто рядом с тобой любимая женщина. И когда ты подносишь к лампе эту счастливую избранницу, она словно озаряется внутренним светом. Колдовство свершилось, из нежного облака грез возникает фантасмагория, и твои чувства поглощает беспредельная даль.

Где-то слышится тиканье часов. Но не часами измеряется это ускользнувшее от самого себя время, здесь ему иная мера; вот книги, которые странствовали многие века прежде, чем наши губы произнесли их имя, вот — совсем юные, лишь вчера увидевшие свет, лишь вчера порожденные смятением и нуждой безусого отрока, но все они говорят на магическом языке, все заставляют сильнее вздыматься нашу грудь. Они волнуют, но они и успокаивают, они обольщают, но они и унимают боль доверившегося сердца. И незаметно для себя ты погружаешься в них, наступает покой и созерцание, тихое парение в их мелодии, мир по ту сторону мира.

О вы, чистые мгновения, уносящие нас из дневной суеты, о вы, книги, самые верные, самые молчаливые спутники, как благодарить вас за постоянную готовность, за неизменно ободряющее и окрыляющее участие!

В мрачные дни душевного одиночества, в госпиталях и казармах, в тюрьмах и на одре мучений — повсюду вы, всегда на посту, дарили людям мечты, были целебной каплей покоя для их утомленных суетой и страданиями сердец! Кроткие магниты небес, вы всегда могли увлечь в свою возвышенную стихию, погрязшую в повседневности душу и развеять любые тучи с ее небосклона. Крупицы бесконечности, молча выстроившиеся вдоль стены, скромно стоите вы в нашем доме. Но едва лишь рука освободит вас, сердце прикоснется к вам, как вы отворяете нашу земную обитель, и ваше слово, как огненная колесница, возносит нас из тесноты будней в простор вечности.

4

О том, чем деловая/научная литература отличается от художественной

"Для текстов, ориентированных исключительно на «содержание» (деловых и научных), смысловая структура является единственным релевантным компонентом целостной структуры. Для большей части художественных текстов восприятие смысловой структуры также является основой понимания. Однако полноценное восприятие таких текстов, особенно стихотворных, предполагает «понимание» (в расширенном смысле слова) и подключение к целостной структуре и несмысловых слоев, и учет их взаимодействий между собой и со смысловой структурой.

Элементами наглядно-образного слоя являются отдельные предметные представления (включая представления внутренних состояний человека). Текст может быть носителем лишь схемы этого слоя (ср. у Р. Ингардена о «схематичности литературного произведения»). Непонимание в этом слое означает невоссоздание читателем соответствующей «картины», поскольку это предполагается текстом. Различные тексты сильно варьируют по степени выраженности этого слоя и его характеру. Например, проза Бунина («В прихожей несло морозом от соломы, плавал, как битое стекло, лед в рукомойнике») взывает к максимально конкретному чувственному представлению отдельных предметов и картины в целом, так же как проза Пруста - к представлению тонких нюансов душевных движений, в то время как в детективном романе роль предметных и эмоциональных представлений близка к нулю, зато адекватное восприятие требует читательского «сорасследования». Столь же различной может быть роль этого слоя в стихотворных текстах. Мы «не поймем» стихотворение Пастернака, если не «увидим», как «Засребрятся малины листы, Запрокинувшись кверху изнанкой», или если не воспроизведем заложенные в тексте «Разрыва» экспрессивно-речевые жесты, - в то время как, например, в медитативной лирике Баратынского роль таких моментов ничтожна".

Источник: Ю.И. Левин. О типологии непонимания текста // Левин Ю.И. Избранные труды. Поэтика. Семиотика. - М.: Языки русской культуры", 1998. С. 581-593.


Позволю себе комментарий. В последнее время явно прослеживается оппозиция между читающими психологическую литературу и художественную, тем более она прослеживается, чем больше общего существует  между двумя типами текстов,  предметом которых выступает одно - человек и его внутренний мир. Меньше желающих читать художественную  литературу,  поскольку ее восприятие требует больше усилий. Больше -  того вида литературы, которая дает смысл напрямую. Получение смысла вообще очень приятный процесс, недостаток смысла (как крайний вариант - смысла жизни) воспринимается как трагедия. (Прим. Не убеждена, что деловая литература имеет дело с теми же смыслами, которые порождает литература художественная).  Энергетические затраты на представление очень велики. Для особо важных смыслов, предполагаю,  нужно образное оформление. В примитивном виде,  в виде голой схемы или пересказа они перестанут  нести свое "терапевтическое" значение, как иные виды лекарств не усваиваются без оболочки. Предположу также, что наиболее серьезные типы смыслоутраты могут терапевтироваться только художественными средствами, если речь идет об использовании литературы.

5

Мариэтта Чудакова, литературовед, говорит:

«Литература — такая вещь. Это живая вещь, ее нельзя сломать. Можно только убить автора. У Тынянова в «Проблеме стихотворного языка» есть одно примечание.  Литература и жизнь  — это дурацкая синтагма, потому что литература  — есть часть жизни. Она не отражает жизнь, это есть ее часть. В этом огромная разница».

Из программы Виктор Шкловский и Роман Якобсон. Жизнь как роман.

Комментарий: постоянно пытаюсь определить смысл того, чем мы занимаемся в клубе, чем клуб отличается от психологического тренинга.  Обсуждение книг - это не средство, это есть часть жизни. Если психологический тренинг или консультация готовит к жизни, то клуб (или другое культурное поле) - это место, куда человек идет после консультации или тренинга, чтобы применить то, чему он научился. Клуб, как сказала участница нашего клуба Елена, - это мир.

6

Стрелец Л.И. о проблеме неадекватного понимания школьниками художественного текста.

Ещё одна причина связана с проникновением в школьную практику стратегии понимания текста, исходящей из возможности существования одновременно множества интерпретационных вариантов, стратегии, не нацеленной на поиски смыслов в художественном тексте, который превращается в пространство обсуждения и
противостояния читательских мнений, в повод для риторических упражнений. На смену аналитическим процедурам, нацеленным на расшифровку той информации, которую объективно содержит текст, приходят процедуры риторические и психологические (создание синквейнов, ассоциативных рядов и т.п.). Эти приёмы хороши как дополняющие серьёзную аналитическую работу с текстом, но не заменяющие её. От настоящего читателя требуется готовность «помнить о собственной предвзятости, дабы текст проявился во всей его инаковости и тем самым получил возможность противопоставить свою фактическую истину нашим собственным предмнениям» [1; 321]


Говоря о глобальном уровне непонимания текста, особо следует выделить аспект, связанный с наивно – реалистическим восприятием, игнорирующим условность искусства. Обратимся к фрагменту урока в восьмом классе:

Учитель: Изменился ли Мцыри после трёх дней, проведённых на воле?
Ученик: Да. В худшую сторону. Он стал агрессивнее. Его агрессивность проявилась ещё во время побега. Зачем он напал на барса? Барс лежал, грыз кость, хищных животных в этот момент вообще трогать нельзя.

Причина этой ошибки кроется в неразличении жизненной и художественной реальностей. Нельзя требовать от персонажей ответственности за совершённые поступки, это будет нарушением негласной конвенции, определяющей условия восприятия художественного текста читателем. Наивно-реалистическое видение объективно существует, его нельзя игнорировать на этапе первичного восприятия, но сегодня наблюдается опасная тенденция, связанная с его превращением в методологию анализа текста. Наиболее отчётливо эта тенденция выражается в популяризации таких форм уроков, как урок-расследование, урок-диалог с героем, урок – суд и т.п.


Комментарий: интересные виды непонимания, иногда встречающиеся и в нашем клубе?

7

Замечательна мысль Л. Улицкой о книгах

"Книга имеет чрезвычайно важное значение. Раньше она имела еще большее значение. И с уровнем образования,  то есть в каком-то смысле с количеством прочитанных книг, связан и уровень свободы человека. Вот когда нужно чтоб человек был несвободен,  чтобы он лучше слушался, был  более удобен в управлении, надо его лишить культуры." (Из интервью с В. Познером).


8

Леонтьев Константин Николаевич. Записки отшельника. Глава " Достоевский о дворянстве"

Фрагмент "Достоевский о дворянстве"

В последний раз, рассуждая о славянофильстве и об отношениях его представителей к русскому дворянству, я упомянул о том, что Достоевский в своем романе «Подросток» отозвался об этом высшем сословии нашем довольно благоприятно.

Молодой герой его, незаконный сын помещика Версилова, описавши все приключения отца своего и борьбу своих собственных разнородных чувств, посылает свою рукопись в Москву, к некоему Николаю Семеновичу на прочтение.
Я старательно искал в романе фамилию этого Николая Семеновича и не нашел ее. Сказано просто (в конце): «Николай Семенович, бывший мой воспитатель в Москве, муж Марии Ивановны»… и т. д.

Возвращая эти «Записки» молодому человеку с одобрением, Николай Семенович, между прочим, пишет ему вот что:
«Замечу, кстати, что прежде, в довольно недавнее прошлое, всего лишь поколение назад, этих интересных юношей (т. е. подобных «подростку») можно было и не столь жалеть, ибо в те времена они почти всегда кончали тем, что с успехом примыкали, впоследствии, к нашему высшему культурному слою и сливались с ним в одно целое».

«И если, например, и сознавали в начале дороги всю беспорядочность и случайность свою, все отсутствие благородного в их, хотя бы семейной, обстановке, отсутствие родового предания и красивых законченных форм, то тем даже и лучше было, ибо уже сознательно добивались того потом сами и тем самым приучались его ценить. Ныне уже несколько иначе — именно потому, что примкнуть почти не к чему».

«Разъясню сравнением или, так сказать, уподоблением. Если бы я был русским романистом и имел талант, то непременно брал бы героев моих из русского родового дворянства, потому что лишь в одном этом типе культурных русских людей возможен хоть вид красивого порядка и красивого впечатления, столь необходимого в романе для изящного воздействия на читателя. Говоря так, вовсе не шучу, хотя сам я совершенно не дворянин, что, впрочем, вам и самим известно».

«Еще Пушкин наметил сюжеты будущих романов своих в «Преданиях русского семейства», и поверьте, что тут действительно все, что у нас было доселе красивого. По крайней мере, тут все, что было у нас хотя сколько-нибудь
«Я не потому говорю, что так уже безусловно согласен с правильностью и правдивостью красоты этой; но тут, например, уже были законченные формы чести и долга, чего, кроме дворянства, нигде на Руси не только нет законченного, но даже нигде и не начато. Я говорю, как человек спокойный и ищущий спокойствия».

«Там — хороша ли эта честь и верен ли долг — это вопрос второй; но важнее для меня именно законченность форм и хоть какой-нибудь да порядок, и уже не предписанный, а самими, наконец, выжитый. Боже, да у нас именно важнее всего хоть какой-нибудь да свой, наконец, порядок! В том заключалась надежда и, так сказать, отдых: хоть что-нибудь, наконец, построенное, а не вечная эта ломка, не летающие повсюду щепки, не мусор и сор, из которого вот уже двести лет все ничего не выходит».

«Не обвините в славянофильстве; это я лишь так от мизантропии, ибо тяжело на сердце! Ныне, с недавнего времени, происходит у нас нечто, совсем обратное изображенному выше».

«Уже не сор прирастает к высшему слою людей, а, напротив, от красивого типа отрываются, с веселою торопливостью, куски и комки и сбиваются в одну кучу с беспорядствуюшими и завидующими. И далеко не единичный случай, что самые отцы и родоначальники бывших культурных семейств смеются уже над тем, во что, может быть, еще хотели бы верить их дети».

«Мало того, с увлечением не скрывают от детей своих свою алчную радость о внезапном праве на бесчестье, которое они вдруг из чего-то вывели целою массой».

«Но все это философия; воротимся к воображаемому романисту. Положение нашего романиста в таком случае было бы совершенно определенное: он не мог бы описать в другом роде, как в историческом, ибо красивого типа уже нет в наше время, а если и остались остатки, то, по владычествующему теперь мнению, не удержали красоты за собою. О, и в историческом роде возможно изобразить множество еще чрезвычайно приятных и отрадных подробностей! Можно даже до того увлечь читателя, что он примет историческую картину за возможную еще и в настоящем».

«Такое произведение, при великом таланте, уже принадлежало бы не столько к русской литературе, сколько к русской истории. Это была бы картина, художественно законченная, русского миража, но существовавшего действительно, пока не догадались, что это мираж. Внук тех героев, которые были изображены в картине, изображавшей русское семейство средне-высшего культурного круга в течение трех поколений кряду, и, в связи с историей русской, этот потомок предков своих уже не мог бы быть изображен в современном типе своем иначе, как в несколько мизантропическом, уединенном и несомненно грустном виде».

«Даже он должен явиться каким-нибудь чудаком, которого читатель с первого взгляда мог бы признать, как за сошедшего с поля, и убедиться, что не за ним осталось поле».

«Еще далее — и исчезнет даже и этот внук мизантроп; явятся новые лица, еще неизвестные, и новый мираж; но какие же лица? Если некрасивые, то невозможен, то невозможен дальнейший русский роман. Но увы! Роман ли только окажется тогда невозможным?»
………………………………………………………………………………………….
«Не будет ли справедливее вывод, что уже множество таких несомненно родовых семейств, русских, с неудержимого силою переходят массами в семейства случайные и сливаются с ними в общем беспорядке и хаосе. Тип этого случайного семейства указываете отчасти и вы в вашей рукописи. Да, Аркадий Макарович, вы член случайного семейства, в противоположность еще недавним родовым нашим типам, имевшим столь различные от ваших — детство и отрочество».

«Признаюсь, не желал бы я быть романистом героя из случайного семейства!»

«Работа неблагодарная и без красивых форм. Да и типы эти, во всяком случае, еще дело текущее, а потому и не могут быть художественно законченными. Возможны важные ошибки, возможны преувеличения, недосмотры. Во всяком случае, предстояло бы слишком много угадывать. Но что делать, однако ж, писателю, не желающему писать лишь в одном историческом роде и одержимому тоской по будущему?»

«Угадывать и… ошибаться».
Так говорит у Достоевского недворянин «Николай Семенович» о русском дворянстве, и автор, видимо, сочувствует ему.
Признаюсь, что при чтении «Подростка» меня поразила неожиданность этого благоприятного для дворян общего вывода из рассказа, которого подробности производили на меня отрицательное, местами даже до болезненности тягостное и отвратительное впечатление.
II
Припомним — каковы эти русские дворяне в романе «Подросток».

Это, начиная с главного героя — Версилова, все какие-то расстроенные или запутанные люди; «психозные», как нынче любят называть. Старый князь Сокольский бесхарактерен и жалок. Старший, законный сын Версилова является на минуту в очень непривлекательном виде (когда он в пунцовом халате дает деньги своему незаконному брату, не допуская его даже к себе во внутренние покои дома, и тому подобное). Молодой военный, тоже князь Сокольский, который кутит, путается и, наконец, попадает в Сибирь. Все эти лица, кажется, не таковы, чтобы располагать кого бы то ни было к политическому, так сказать, доверию. Сам Версилов — это человек совершенно исключительный. Но исключительный не в том смысле, в каком могут считаться исключительными Рудин и Лаврецкий, Печорин и Вронский; Рудин своим энтузиазмом и красноречием; Лаврецкий прямотою своих чувств и безукоризненностью; Печорин своей демонической страстностью и умом; Вронский здоровьем духа и силой воли; — нет, Версилов исключителен своей ненормальностью, своей неимоверной изломанностью, своей неестественностью. Это тоже «психопат», как почти все главные действующие лица Достоевского. Про таких людей, как Рудин и Лаврецкий, Печорин и Вронский, не только думается, что сами авторы знали их лично, но иногда читатель воображает даже, что он сам с ними был в действительной жизни знаком и близок. Не знаю, как другие, а я, по крайней мере, так чувствую, когда вспоминаю о лицах Толстого, Писемского, Тургенева, Островского, Маркевича и даже многих других, менее знаменитых писателей. Из главных же лиц Достоевского я не помню ни одного, которого я мог бы вообразить действительным знакомым моим. Все главные характеры Достоевского представляются мне вариацией почти на одну и ту же психологическую тему: вариацией чрезвычайно талантливой, конечно, но все-таки вариацией на одну и ту же весьма субъективную и болезненную тему. В этом, конечно, и сила Достоевского, сила его лиризма и субъективности; но в этом и художественная слабость его. Тургенев, Писемский, Толстой, Маркевич, Островский ясно и верно отражают русскую жизнь. Достоевский глубоко преломляет ее, сообразно своему личному устроению. По романам первых четырех писателей и по комедиям Островского иностранец, например, может весьма верно воображать себе самую действительность русскую; по романам Достоевского — он не узнает правды о самом обществе русском второй половины нашего века; он поймет только известное течение чувств и мыслей. По другим писателям можно изучать нормальную жизнь; по Достоевскому можно изучать только ее психопатию, ее крайние уклонения, быть может (я говорю: быть может), а главное — можно изучать самого автора, его идеалы, его собственные душевные извороты, его собственные горести, борьбу и мечтания.

От лиц Достоевского не веет правдой жизни; от них веет только правдой собственного сердца автора, его пламенеющей искренностью. За исключением разве преступников «Мертвого дома», весьма объективно изображенных, все лица Достоевского суть в самом точном смысле слова создания его воображения. И мне, например, проживающему весьма разнообразно до 60 лет и в самых разнообразных слоях русского общества, ни одно из его лиц никого из знакомых не напоминает. Чувства знакомы, хотя и с несравненно меньшей напряженностью, и с меньшей исключительностью ухищренных изворотов; но лица не знакомы вовсе.

Поэтому я и «дворян» романа «Подросток» никак не могу считать хоть сколько-нибудь представляющими действительное дворянство русское. Ни Версилов, ни старый князь, ни офицер Сокольский, ни другие лица романа не годятся в совокупности своей в представители этого сословия; скажу больше: совокупность, составленная из таких людей, как все дворяне в романах Достоевского, не только не соответствует реальной совокупности, составленной из точно такого же числа дворян, самых лучших, самых худших и средних, взятых из действительности, но она не соответствует даже и другой, менее реальной совокупности, составленной из дворян Тургенева, Толстого, Маркевича и Писемского.

Совокупность дворян Достоевского и нереальна, и ненормальна…

Но если так, мне скажут, на что же мне было мнение Достоевского о дворянах?

Дорого мне в этом вопросе мнение Достоевского и даже очень дорого потому, что публициста и моралиста я ценю в Достоевском несравненно выше, чем повествователя. «Дневник писателя», не во гнев будет сказано поклонникам покойного романиста, — для меня во сто раз драгоценнее всех его романов.

Насколько мало у Достоевского в романах его и здоровья, и истинного чувства русской реальности (сравнительно с другими упомянутыми романистами нашими), настолько, напротив того, как моралист и даже иногда, как политик, — он здрав и одарен в высшей степени «чутьем» того, что для России нужно.

Я помню то наслаждение, которое я сам испытывал, читая в 70-х годах его «Дневник писателя», особенно во время борьбы христиан против Турции и во время нашей с нею войны.
Его патриотизм, столь искренний и умный; его монархическое чувство; его религиозные стремления, не всегда правильные и ясные, положим, — но всегда глубокие и сильные; этот местами столь милый юмор (например: «За границей уверяют, что наши офицеры, которые сражаются в Сербии, под начальством Черняева, — социалисты. Что за вздор, — говорит Достоевский, — выпить лишнее — это правда, русский человек слаб; ну, а социализм — это неправда»). Если цитата не точна — прошу простить. Пишу на память.
Он даже тогда предсказывал, что болгары будут неблагодарны нам. Предсказывал это и я, положим, в то же время; но ведь я прожил в Турции 10 лет и видел, что такое болгары! Мне было нетрудно это угадать. Но он, не выезжая из Петербурга, говорил это во время всеобщего увлечения славянами и являлся, таким образом, истинным прозорливцем с этой стороны.
Записки отшельникаЛеонтьев Константин Николаевич

III
Как верно понимал он (давным-давно!), что без веры, без веры православной именно, народ русский, да и вся Россия станут никуда негодными. Он не только умом и любовью понимал эту истину, но и особого рода художественным чувством. Чтобы это стало яснее, стоит только вспомнить, с какой непривычной ему объективностью изображены и в самых романах его набожные простолюдины и купцы. Хотя бы в том же «Подростке» крепостной Макар Долгорукий, номинальный отец героя; или в рассказе этого же Макара деспот-купец, который загнал мальчика в реку, а потом, раскаявшись, женился на его матери и кончил жизнь, странствуя по монастырям.

Правда, в религиозных представлениях своих Достоевский не всегда строго держался тех общеизвестных катехизических оснований, которыми руководится все восточное духовенство наше, и позволял себе переступать за пределы их, то влагая в уста русских монахов предсказания о повсеместном превращении государств в одну на земле торжествующую Восточную церковь («Братья Карамазовы»), то сам пророчествуя о какой-то непонятной и «окончательной» всеобщей «гармонии» земной жизни под влиянием некой особенной русской или славянской любви!

Его необузданное творческое воображение и пламенная сердечность его помешали ему скромно подчиняться стеснениям правильного богословия и разрывали в иных случаях его спасительные узы. Он переходил своевольно, положим, за черту общеустановленного и разрешенного, но за то он и всему тому поклонялся и все то чтил и любил, что находится по ту сторону черты. Он только прибавлял нечто свое, излишнее и неправильное; но он ничего правильного, ничего издавна иерархией освященного не только не отвергал, но и готов был всегда горой стоять за это правильное и освященное.

Мужика он любил, не потому только, что он мужик, не потому что он человек рабочий и небогатый; нет, — он любил его еще больше за то, что он русский мужик, за то, что религиозен.

Он звал русский народ «народом-богоносцем», подразумевая, вероятно, под этим словом не одних простолюдинов, но всех тех и «простых», и «непростых» русских людей, которые искренно веруют во Христа.

«Народ-богоносец» это совсем не то, что «La sainte canaille» (святая сволочь, святая толпа) французских демагогов; у них уличная толпа свята по тому самому, что она уличная толпа, бедная, угнетенная и всегда будто бы правая. У Достоевского народ хорош не потому только, что он простой народ и бедный народ, а потому, что он народ верующий, православный.
И вот, этот-то «народник» православного стиля, этот всеми инстинктами своими столь русский человек, в заключение романа, исполненного дворянских слабостей и глупостей, дворянского беспутства и дворянской непрактичности, дворянской «психопатии», наконец — говорит, что дворянство нужно и что только у одних дворян в России есть истинное чувство чести.
Вот что мне дорого!

Как он извлек это политическое нравоучение из этого именно романа, — я понять не могу.

Но даже и самое недоумение это для главной моей мысли невыгодно.
Если из «Подростка» можно нечто подобное извлечь, то тем более, я надеюсь, можно извлечь это из «Дворянского гнезда», «Рудина», из «Войны и мира», «Карениной», из «Масонов» Писемского или из «Перелома» Маркевича.

Если позволительно поставить подобный вывод в конце такой истории, где все главные дворяне изломаны, бесхарактерны и почти что ненормальны, то тем более это будет уместно по прочтении других вышеперечисленных романов, где мы встретим рядом со всякими дворянами и дворян серьезных, благородных, твердых, весьма образованных, честных и смелых, а главное — нормальных и вполне правдоподобных в изображении, почти лично знакомых каждому из нас. Глубоко верный русский инстинкт подсказал Достоевскому, что дворянство русское нужно, что нужен особый класс русских людей, более других тонкий и властный, более других рыцарственный («чувство чести»), более благовоспитанный, чем специально ученый и т. д.
Быть может, кончая этот роман свой, в котором дворяне так бестолковы и слабы, — Достоевский почувствовал в глубине правдивой души своей, что он не совсем прав против русского дворянства; что реальное дворянство не виновато в том, что он сам не мастер изображать возможно положительные характеры из высших слоев общества, характеры, которые попадаются у всех других хороших писателей наших, с которыми он и сам, наверное, в жизни встречался и знакомился и какими (прибавляю я) следует даже вполне удовлетворяться здоровому человеку, не гоняясь за вздорными идеалами невозможного совершенства! Почувствовал это и прибавил: «а все-таки дворянство нужно!»
Не такое, разумеется, как в «Подростке», а какое-то все-таки нужно.
Нужен для России особый высший класс — людей. А кто говорит особый класс, этим самым говорит, что необходимы такие или иные юридические ограды. Без этих юридических оград все очень скоро смешивается и теряет силу, формы, выразительность.
Нужны привилегии, необходимы и особые права на власть. Достоевский был славянофил, но он был человек жизни, а не теории.
Если из того убеждения, что дворянство нужно, он не вывел нигде, что необходимы и политические привилегии для его сохранения, то это ничего не значит; не успел, случайно не додумался, не дожил, наконец, до 1-го марта, ни до предприятий графа Д. Толстого и Пазухина, ни до всего того, до чего мы дожили.
Хотите вы сохранить надолго известный тип социального развития ! Хотите, — так оградите и среду его от вторжений незваных и неизбранных, и самих его членов от невольного выпадения из этой среды, в которой держаться им уже не будет никакой охоты, не будет ни идеальных поводов, ни вещественных выгод.

9

Л. Толстой о чтении
«Для того чтобы понять всякую книгу, необходимо выделить из нее всё вполне понятное от непонятного и запутанного и из этого выделенного понятного со­ста­вить себе понятие о смысле и духе всей книги, и тогда на основании впол­не понятного выяснить для себя места не вполне понятные и запутанные. Так мы читаем всякого рода книги». (Из статьи Льва Толстого «Как читать Евангелие и в чем его сущность?», 1896 год)

10

Здравствуйте, Виктория.
Поделюсь с Вами своими размышлениями  "О чтении".
Вся та вводная информация, которую я успел прочитать на сайте, ложится мне на
душу как бальзам.
И в этом смысле наша "духовная встреча" , о которой пишет Ильин,
встреча писателя и читателя, состоялась.
Меня впечатляет то, что вы делаете и то КАК вы это делаете.
Нынешнее время, это время мультиобразования. Узкий специалист
мало кому интересен. Их много. С ними скучно.
Профессионализм сейчас в умелом сочетании
глубоких знаний различных сфер.
Я нахожу это на Вашем сайте, и радуюсь.

Вы пишете как будто для меня и я чувствую себя Вашим
читателем.

11

Здравствуйте, Сергей. Спасибо Вам за добрые слова. Мне приятно Ваше отношение к клубу. Присоединяйтесь! В ближайшее время мы будем обсуждать книгу В. Ходасевича "Некрополь"

12

Набрёл на интересную мысль на просторах инета.

Чтение снова становится популярным ибо многие популярные блоггеры позиционируют себя как читающих,
а, следовательно, интересных людей.)

Развиааю.

Читающий - интересный. Интересный - имеющий много подписчиков. Имеющий много подписчиков - зарабатывающий.
Зарабатывающий ,- при деньгах.

Итог!

Читай, тоже будешь интересным, а , значит, при деньгах.)))

13

Сергей, я думаю, все намного сложнее. Начитанность и популярность — вещи не обязательно связанные, многое зависит от типа личности и еще от массы других вещей. У Секацкого, например,  никакой популярности в общепринятом смысле. Почему зарабатывать обязательно надо через подписчиков? И может, не так много через подписчиков и зарабатывают, как кажется. )

14

"...может, не так много через подписчиков и зарабатывают, как кажется. "

Это точно.)
Радует хотя бы то, что кому надо казаться, а может и быть - начитанным , в наше время.)

15

Дорогие друзья. Ирина Хакамада о пользе чтения художественной литературы: https://www.instagram.com/p/B1nfXbun2-r … ddy7ilpq21

16

Просмотрел перечень прочитанного в клубе и испытываю нечто вроде благоговения перед людьми уже
прошедшими этот большой путь.)
Виктория, а как происходит выбор тем и книг? Есть какой-то алгоритм или это просто случайный выбор на основе
филологического образования?

Отредактировано С-путник (2019-09-11 23:08:14)

17

Спасибо, Сергей, за Ваше чувство.) Основной принцип - "надо знать". Берем книги признанных авторов, классиков, лауреатов премий.

Был план.
Первый год - исповеди, отсюда "Исповедь неполноценного человека" Дадзая.
Второй - русская крассика.
Третий - самые древние произведения мировой литературы. Поэтому Бхагаватгита, Ветхий завет.
Четвертый - "12 стран -12 писателей". Знкомство со странами через писателя и наоборот.
Пятый - условно "Лауреаты премий".
Недавно трехмесячный краткий курс: Автобиографии (Дитрих, Берберова, Ходасевич). Вы как раз попали на Берберову.
Не всем понравилось читать автобиографи - не хватает в призведениях эстетики, воображения.

У нас ни у кого нет филологического образования. Однажды к нам пришла филолог, Ирина, к сожалению уехала. Была очень хорошего мнения о клубе.

18

А теперь живете без плана?

19

Сейчас я в отпуске. План не обязателен. Каждая встреча и автор уникальны. Некоторые тяготятся таким длительным планом. Другим план нравится. Планировать на две,  три встречи вперед, думаю, уместно.

20

Чем я занимаюсь сегодня? - Читаю, читаю и читаю.
(Цитата из М.Дитрих.)
Мне понравилась её мысль о том, что ваше время не нужно призывать молодежь к чтению.
В наше время это - для взрослых.)))

Про короткий план: мне бы понравился цикл из современных российских писателей.
Никого не знаю.

Отредактировано С-путник (2019-09-22 19:51:27)

21

Никого не знаю.

Ходасевича пока читайте  стихи. Мы на последней встрече три его стихотворения "по косточкам" раззобрали.

22

Виктория Касьянова написал(а):

Ходасевича пока читайте  стихи. Мы на последней встрече три его стихотворения "по косточкам" раззобрали.

Интересно - какие именно?

23

Набоков. Пассажир http://lib.ru/NABOKOW/passanger.txt

24

Красота искусства является показателем нравственной чистоты и величия того чувства, которое им выражается.

Вы в любой момент можете в этом убедиться. Если какое-либо чувство овладело вашим умом, задайте себе вопрос: "Может ли его воспеть истинный художник, и притом воспеть благородно, с истинной гармонией и артистизмом?" Если да - значит, и чувство ваше истинное. Но если его нельзя воспеть совсем или можно лишь в качестве забавы, тогда это чувство относится к низким. То же во всех искусствах. С математической точностью, не знающей ни отклонений, ни исключений, искусство нации всегда является показателем её нравственного уровня. Джон Рёскин.

25

Есть еще прекраснейшя лекция академика, физиолога  Павлова "О русском уме". С наслаждением перечитывала несколько раз.

26

Корнейя Чуковский
О духовной безграмотности

Литературная Россия / 02.07.1965

В прошлом номере «Литературной России» статьей М. Тартаковского «Общественное положение — принц Датский» мы начали разговор о преподавании литературы в школе. В продолжение этого разговора публикуем сегодня статью Корнея Чуковского.

Для меня это застарелая боль. Об этом я начал кричать лет тридцать назад, а пожалуй, и раньше. Тогда мне случайно попались такие стихи:

Ох, вы мужчины, вы скотины,
В вас азиатские глаза.
Вы девок любите словами,
Но своим сердцем никогда.

Стихи эти так полюбились целой группе воронежских школьниц (девочек 14-15 лет), что они записали их в свой тайный альбом. В альбоме этом 170 (сто семьдесят!) страниц, и все страницы заполнены такими стихами:

Пойду в аптеку, куплю яду,
Аптека яду не дает,
Тогда молоденька девчонка
Через мальчишку пропадет.

Я стал допытываться, почему в этот сборник не попало ни единого слова, в котором не было бы смердяковской лакейской пошлятины, почему эти бедные девочки с таким пренебрежением прошли мимо Тютчевых, Фетов и Блоков и вот утоляют свою жажду поэзии такою фальцетною мещанскою дрянью.

И, естественно, я пришел к заключению, что вина за такую растленность ложится главным образом на школу.

«Если бы, — писал я тогда, — школа умела обрадовать, очаровать, взволновать этих девочек произведениями высокой поэзии, вся эта смердяковская гниль сама собой отпала бы от них, и сердцещипательный лакейский романс был бы для них раз навсегда размагничен. Но школа неспособна привить нашим детям подлинные литературные вкусы, вооружив их здоровой эстетикой, которая на всю жизнь дала бы им надежный критерий для оценки литературных явлений, неспособна научить их САМОСТОЯТЕЛЬНО разбираться в произведениях поэзии».

И я приводил вопиющие факты литературного невежества тогдашних учащихся:

Чехов был сверстник Жуковского.

Пушкин жил при Александре III.

Гончаров, автор «Обрыва», был папаша Гончаровой, жены Пушкина.

И т. д.

Между прочим, я рассказал о таком эпизоде. Проходя в Ленинграде с ватагой школьников мимо Инженерного замка, я заговорил с ними о Павле, которого здесь удушили придворные в 1801 году.

— Вы, конечно, знаете, отчего он умер?

Одна очень серьезная девочка (лет пятнадцати, а может, и старше) ответила полновесно и четко:

— Застрелили. Революционеры.

— Революционеры? Какие же?

— Социал-демократы, конечно.

Я пристыдил эту девочку. Но вскоре обнаружилось, что школьники почти все таковы. Никакого представления об эпохах, о датах, о последовательности исторических и литературных явлений.

Обо всем этом я с тоскою писал в той старинной статье, озаглавленной «Литература и школа»1.

И вот через тридцать лет та же тоска, та же боль.

На днях пришла ко мне молодая студентка, незнакомая, бойкая, с какой-то незатейливой просьбой. Исполнив ее просьбу, я со своей стороны попросил ее сделать мне милость и прочитать вслух из какой-нибудь книги хоть пять или десять страничек, чтобы я мог полчаса отдохнуть.

Она согласилась охотно. Я дал ей первое, что попало мне под руку, — повесть Гоголя «Невский проспект», закрыл глаза и с удовольствием приготовился слушать.

Таков мой любимый отдых.

Первые страницы этой упоительной повести прямо-таки невозможно читать без восторга: такое в ней разнообразие живых интонаций и такая чудесная смесь убийственной иронии, сарказма и лирики. Ко всему этому девушка оказалась слепа и глуха. Читала Гоголя, как расписание поездов, — безучастно, монотонно и тускло. Перед нею была великолепная, узорчатая, многоцветная ткань, сверкающая яркими радугами, но для нее эта ткань была серая.

Конечно, при чтении она сделала немало ошибок. Вместо блАга прочитала благА, вместо меркантильный — мекрантильный и сбилась, как семилетняя школьница, когда дошла до слова фантасмагория, явно не известного ей.

Но что такое безграмотность буквенная по сравнению с душевной безграмотностью! Не почувствовать дивного юмора! Не откликнуться душой на красоту! Девушка показалась мне монстром, и я вспомнил, что именно так — тупо, без единой улыбки — читал того же Гоголя один пациент Харьковской психиатрической клиники.

Чтобы проверить свое впечатление, я взял с полки другую книгу и попросил девушку прочитать хоть страницу «Былого и дум». Здесь она спасовала совсем, словно Герцен был иностранный писатель, изъяснявшийся на неведомом ей языке. Все его словесные фейерверки оказались впустую; она даже не заметила их.

Девушка окончила школу и благополучно училась в педагогическом вузе. Никто не научил ее восхищаться искусством — радоваться Гоголю, Лермонтову, сделать своими вечными спутниками Пушкина, Баратынского, Тютчева, и я пожалел ее, как жалеют калеку.

Ведь человек, не испытавший горячего увлечения литературой, поэзией, музыкой, живописью, не прошедший через эту эмоциональную выучку, навсегда останется душевным уродом, как бы ни преуспевал он в науке и технике. При первом же знакомстве с такими людьми я всегда замечаю их страшный изъян — убожество их психики, их «тупосердие» (по выражению Герцена). Невозможно стать истинно культурным человеком, не пережив эстетического восхищения искусством. У того, кто не пережил этих возвышенных чувств, и лицо другое, и самый звук его голоса другой. Подлинно культурного человека я всегда узнаю по эластичности и богатству его интонаций. А человек с нищенски-бедной психической жизнью бубнит однообразно и нудно, как та девушка, что читала мне «Невский проспект».

Но всегда ли школа обогащает литературой, поэзией, искусством духовную, эмоциональную жизнь своих юных питомцев? Я знаю десятки школьников, для которых литература — самый скучный, ненавистный предмет. Главное качество, которое усваивают дети на уроках словесности, — скрытность, лицемерие, неискренность.

Школьников насильно принуждают любить тех писателей, к которым они равнодушны, приучают их лукавить и фальшивить, скрывать свои настоящие мнения об авторах, навязанных им школьной программой, и заявлять о своем пылком преклонении перед теми из них, кто внушает им зевотную скуку.

Я уже не говорю о том, что вульгарно-социологический метод, давно отвергнутый нашей наукой, все еще свирепствует в школе, и это отнимает у педагогов возможность внушить школярам эмоциональное, живое отношение к искусству.

Поэтому нынче, когда я встречаю юнцов, которые уверяют меня, будто Тургенев жил в XVIII веке, а Лев Толстой участвовал в Бородинском сражении, и смешивают старинного поэта Алексея Кольцова с советским журналистом Михаилом Кольцовым, я считаю, что все это закономерно, что иначе и быть не может. Все дело в отсутствии любви, в равнодушии, во внутреннем сопротивлении школьников тем принудительным методам, при помощи которых их хотят приобщить к гениальному (и негениальному) творчеству наших великих (и невеликих) писателей.

Без энтузиазма, без жаркой любви все такие попытки обречены на провал.

Теперь много пишут в газетах о катастрофически плохой орфографии в сочинениях нынешних школьников, которые немилосердно коверкают самые простые слова. Но орфографию невозможно улучшить в отрыве от общей культуры. Орфография обычно хромает у тех, кто духовно безграмотен, у кого недоразвитая и скудная психика. Ликвидируйте эту безграмотность, и все остальное приложится.

Корней Чуковский

1 Статья была напечатана в 1937 году в тогдашнем издании книжки «От двух до пяти».

27

В этом курсе я попытался раскрыть механизм чудесных игрушек – литературных шедевров. Я попытался сделать из вас хороших читателей, которые читают книги не из детского желания отождествиться с героем, не из подросткового желания узнать жизнь и не из университетского желания поиграть обобщениями. Я попытался научить вас чтению, открывающему форму книги, ее образы, ее искусство. Я попытался научить вас трепету эстетического удовольствия, сочувствию не к персонажам книги, но к ее автору – к радостям и тупикам его труда. Наши беседы велись не вокруг книг, не по их поводу: мы проникали в самое средоточие шедевра, к его бьющемуся сердцу.

Набоков. Лекции по зарубежной литературе.