Хабаровский книжный дискуссионный клуб "Кабинет Глубинной Психологии"

Объявление


Хабаровский книжный дискуссионный клуб "Кабинет глубинной психологии" приглашает Вас присоединиться к обсуждению серьезной художественной литературы. Наши встречи проходят один раз в месяц. На каждой встрече мы обсуждаем одну книгу. Этот форум создан для участников клуба с целью обмена информацией и мнениями по поводу обсуждаемых книг между встречами. Пожалуйста, ознакомьтесь с материалами форума, и, если Вам нравится то, что мы делаем, добро пожаловать в наш клуб! Более подробную информацию Вы можете получить, отправив личное сообщение ведущей клуба Виктории Касьяновой здесь на форуме или пройдя по ссылке на сайт b17.


Вы здесь » Хабаровский книжный дискуссионный клуб "Кабинет Глубинной Психологии" » Обсуждение книг » 3. Англия. Уайльд. Портрет Дориана Грея. Декаданс. 26 февраля 2015


3. Англия. Уайльд. Портрет Дориана Грея. Декаданс. 26 февраля 2015

Сообщений 1 страница 30 из 30

1

Уважаемые участники клуба!

С радостью напоминаю Вам, что следующая встреча клуба посвящена произведению Оскара Уайльда “Портрет Дориана Грея”.

http://fast.swide.com/wp-content/uploads/2013/12/perfume-and-fragrances-notes-explained-carnation-oscar-wilde-350x477.jpg
Оскар Уайльд

Этим произведением мы открываем новый (третий)  курс в изучении мировой художественной литературы: “Двенадцать месяцев  — двенадцать стран”. За год мы познакомимся с авторами из двенадцати стран мира. Цель этого курса: расширить наш  культурный кругозор. Хороших писателей, с которыми хочется познакомиться, очень много, и как вдохновляет просто назвать их имена:  Бальзак, Томас Манн, Маркес, Кундера, Мильтон, Уэльбек, Кафка, Гёте, Сервантес, Марк Твен, Сэлинджер, Антуан де Сент-Экзюпери, Хемингуэй, Виктор Гюго, Марсель Пруст, Музиль, Метерлинк...

Дополнительно с романом Оскара Уайльда “Портрет Дориана Грея” предлагаю изучить небольшое, но очень трагичное произведение, которое также имеет очень много почитателей, “Балладу Редингской тюрьмы”. Эту поэму Уайльд пишет после двухгодичного заключения и  после того, как он написал свою знаменитую “Исповедь”,  которую мы изучали в рамках нашего курса по исповедям.  Также очень интересны воспоминания об Оскаре Уайльде, его письма.

http://1.bp.blogspot.com/-xgqqCZLjWd4/TZuDpB9DbpI/AAAAAAAACoY/bfm7yZQVX2g/s400/johngray.JPG
Джон Грей.
Прототип Дориана Грея,
персонажа романа Оскара Уайльда “Портрет Дориана Грея”.

Предлагаю при подготовке к теме не ограничиваться исключительно личностью Оскара Уайльда, а изучать любую литературу, имеющую отношение к Англии, знакомиться с историей, культурой, достопримечательности, творчеством других английских авторов.

Как всегда приветствуется активность. Можно делиться любой информацией, имеющей отношение к теме: ссылками, заметками, мыслями, задавать вопросы друг другу и ведущей.

С уважением, ведущая клуба, Виктория

……………………............................................

*Напоминаю, что принять участие в форуме может любой желающий, заинтересованный в теме, и при условии, если он культурный (или стремящийся быть таковым)  и воспитанный человек.
..................................................................

*Кстати, если есть желание, можно подписываться на уведомления. Подписываться необходимо самостоятельно, нажатием галочки возле своего сообщения перед отправлением.

0

2

Ромейн Брукс и Альфред Дуглас

Пять великолепных картин и заметка о том,  какое отношение Брукс имеет к Оскару Уайльду

Уважаемые участники! Очень заинтересовала личность и творчество художницы Ромейн Брукс (1874-1970). Своеобразная личность со сложной судьбой (здесь очень емкая и интересная статья о ней). К нашей теме она имеет отношение в  двух планах. Творчество ее предельно символично. Если, как мы говорили на последней встрече, если смысл символизма в том, чтобы найти “орган для шестого чувства”, через который можно  было бы  видеть другие миры, то у Брукс, как мне кажется, это выражается в полном забвении себя в эстетике модели, в поглощенности и даже исступленности художественной линии. И второе: Ромейн Брукс и Альфред Дуглас (возлюбленный Оскара Уайльда) были любовниками. Точно с датой пока разобраться не могу, но это, по всей, видимости год 1897. Оскар Уайльд в это время в тюрьме.

Несколько работ художницы:

http://s011.radikal.ru/i316/1011/9b/dad80f97b4ce.jpg
Атопортрет

http://gaygirls.su/gallery/files/7/le_trajet_1911.jpg
Портрет балерины Иды Рубинштейн

http://cs622223.vk.me/v622223677/6dd3/U__qqx2Z6oA.jpg
Уна, леди Трейбридж

http://www.artexpertswebsite.com/pages/artists/artists_a-k/brooks/8.brooksjpg.jpg
Рената Боргатти за пианино

http://gaygirls.su/gallery/files/7/d4cf80d2a06c.jpg
Тишина

Художница великолепная! Я в восторге.

0

3

Константин Бальмонт. Поэзия Оскара Уайльда
Фрагмент статьи:
“Оскар Уайльд любил Красоту, и только Красоту, он видел ее в искусстве, в наслаждениях и в молодости. Он был гениально одаренным поэтом, он был красив телесно и обладал блестящим умом, он знал счастье постепенного расширения своей личности, увеличение знания, умноженье подчиненных, расцвет лепестков в душе, внешнее роскошество, он осуществлял до чрезмерной капризности все свои
"хочу!",- но, как все истинные игроки, он в решительный момент не рассчитал своих шансов сполна и лично удостоверился, что председательствует во всех азартных играх - дьявол. Своевольный гений позабыл об одной неудобной карте: у него в     груди было сердце, слабое человеческое сердце”.

Статья полностью

Лет семь тому назад, когда я в первый раз был в Париже в обычный
    час прогулок, я шел однажды по направлению к церкви Мадлен, по
    одному из Больших бульваров. День был ясный, и полное ярких и
    неясных красок закатное небо было особенно красиво. На бульварах был
    обычный поток фигур и лиц, теченье настроений и нервного
    разнообразия, мгновенные встречи глаз с глазами, смех, красота,
    печаль, уродство, упоение минутностями, очарование живущей улицы,
    которое вполне молено понять только в Париже.
       Я прошел уже значительное расстояние и много лиц взял на
    мгновенье в свои зрачки, я уже насытился этим воздушным пиршеством,
    как вдруг, еще издали, меня поразило одно лицо, одна фигура. Кто-то
    весь замкнутый в себе, похожий как бы на изваяние, которому дали
    власть сойти с пьедестала и двигаться, с большими глазами, с
    крупными выразительными чертами лица, усталой походкой шел один -
    казалось, никого не замечая. Он смотрел несколько выше идущих
    людей,- не на небо, нет,- но вдаль, прямо перед собой, и несколько
    выше людей. Так мог бы смотреть осужденный, который спокойно идет в
    неизвестное. Так мог бы смотреть, холодно и отрешенно, человек,
    которому больше нечего ждать от жизни, но который в себе несет свой
    мир, полный красоты, глубины и страданья без слов.
       Какое странное лицо, подумал я тогда. Какое оно английское по
    своей способности на тайну.
       Это был Оскар Уайльд. Я узнал об этом случайно. В те дни я на
    время забыл это впечатление, как много других, но теперь я так ясно
    вижу опять закатное небо, оживленную улицу и одинокого человека -
    развенчанного гения, увенчанного внутренней славой,- любимца
    судьбы, пережившего каторгу,- писателя, который больше не хочет
    писать,- богача, у которого целый рудник слов, но который больше не
    говорит ни слова.
       Мне вспоминается еще одна маленькая картина из прошлого.
       Я был в Оксфорде и сидел в гостиной у одного из знаменитых
    английских ученых. Кругом было избранное общество, аристократия
    крови и образованности, красивые женщины и ученые мужчины. Я говорил
    о чем-то с одним из джентльменов, поглотившим, конечно, не одну
    сотню томов, и спросил его: "Вам нравятся произведения Оскара
    Уайльда?" Мой собеседник помедлил немного и вежливо спросил меня:
    "Вам удобно здесь в Оксфорде?" Я был в первый раз в Англии и не знал
    еще многого об англичанах из того, что я знаю теперь. Сдержав свое
    наивное изумление, я ответил: "Благодарю, мне очень нравится
    Оксфорд. Но вы, вероятно, не поняли меня. Я говорю: я очень люблю
    некоторые вещи Оскара Уайльда. Вам нравятся его произведения?"
    Корректный джентльмен вскинул на секунду свой взор к потолку,
    чуть-чуть передвинулся в своем кресле и сказал немного холоднее: "У
    нас в Англии очень много писателей". При всей наивности я понял,
    что, если бы я в третий раз повторил свой вопрос, мой собеседник
    притворился бы глухим или встал бы и перешел бы в другой конец комнаты.
       Мне холодно и страшно от этой английской черты, но я нимало не
    осуждаю этого добродетельного профессора. Он шел своей дорогой, как
    Уайльд своей. Чего ж какой-то иностранец пристает к нему с
    разговорами о писателе, окруженном атмосферой скандала, столь
    оскорбительной для хорошо себя ведущих джентльменов! Британское
    лицемерие не всегда есть лицемерие, иногда это лишь известная форма
    деликатности. Притом же он добросовестно прочел сочинения Оскара
    Уайльда, и они ему не так уж нравятся. Он все же прочел их, как
    культурный человек, и не похож на тех, которые отрицают писателя, не
    читавши его произведений. Английский джентльмен был беспощаден, но,
    боюсь, он был по-своему прав <...>
       Необходимо говорить об Оскаре Уайльде подробно, нужно выяснить
    всю значительность его писательской деятельности, как теоретика
    эстетства и как утонченного английского прозаика и стихотворца. Но я
    говорю теперь только о поэзии его личности, о поэзии его судьбы.
       В ней есть трагизм, в ней есть красный цвет маков, напоенных его
    собственною кровью, и есть забвенье маков, есть чары и забвенье
    полнозвонных стихов и красочных вымыслов, волнующие переливы цветных
    тканей, власть над людьми, блеск ночного празднества, безумная слава
    и прекрасное по своей полноте бесславие.
       Оскар Уайльд любил Красоту, и только Красоту, он видел ее в
    искусстве, в наслаждениях и в молодости. Он был гениально одаренным
    поэтом, он был красив телесно и обладал блестящим умом, он знал
    счастье постепенного расширения своей личности, увеличение знания,
    умноженье подчиненных, расцвет лепестков в душе, внешнее
    роскошество, он осуществлял до чрезмерной капризности все свои
    "хочу!",- но, как все истинные игроки, он в решительный момент не
    рассчитал своих шансов сполна и лично удостоверился, что
    председательствует во всех азартных играх - дьявол.
       Своевольный гений позабыл об одной неудобной карте: у него в
    груди было сердце, слабое человеческое сердце <...>
       Оскар Уайльд - самый выдающийся английский писатель конца
    прошлого века, он создал целый ряд блестящих произведений, полных
    новизны, а в смысле интересности и оригинальности личности он не
    может быть поставлен в уровень ни с кем, кроме Ницше. Только Ницше
    обозначает своей личностью полную безудержность литературного
    творчества в соединении с аскетизмом личного поведения, а безумный
    Оскар Уайльд воздушно-целомудрен в своем художественном творчестве,
    как все истинные английские поэты XIX-го века И эту прекрасную эпоху Фрейд поставил под сомнение. , но в личном поведении
    он был настолько далек от общепризнанных правил, что, несмотря на
    все свое огромное влияние, несмотря на всю свою славу, он попал в
    каторжную тюрьму, где провел два года. Как это определительно для
    нашей спутанной эпохи, ищущей и не находящей, что два гения двух
    великих стран в своих алканьях и хотеньях дошли - один до
    сумасшествия, другой до каторги!
       Оскар Уайльд написал гениальную книгу эстетических статей,
    Intentions, являющуюся евангелием эстетства, он написал целый ряд
    блестящих страниц в стихах и в прозе, он владел английскими
    театрами, в которых беспрерывно шли его пьесы. Он был любимцем
    множества и владычествовал над модой. Будучи блестящим как
    собеседник, он сумел добиться славы и признания в Париже,- вещь
    неслыханная: чтобы англичанин был признан во французских салонах,
    где произносятся лучшие остроты мира, чтобы англичанин был признан в
    Париже, где все построено на нюансах и где так ненавидят англичан,
    что слово англичанин синоним злобы и презрения,-для этого нужно
    было обладать из ряду вон выходящими личными качествами, и я не знаю
    другого примера такого триумфа английского писателя.
       Оскар Уайльд бросал повсюду блестящий водопад парадоксов, идей,
    сопоставлений, угадываний, язвительных сарказмов, тонких
    очаровательностей, поток лучей, улыбок, смеха, эллинской веселости,
    поэтических неожиданностей,- и вдруг паденье и каторга.
       Я не в зале суда и не на заседании психиатров. Это с одной
    стороны. Я не среди людей эпохи Возрождения, с другой стороны, я не
    с Леонардо да Винчи, и не с Микелем Анджело, и не с Бенвеннуто
    Челлини, и не среди древних эллинов, не на симпозионе, где говорят
    Сократ, Алкивиад и Павзаний. Я ни слова поэтому не буду говорить,
    было ли преступление в преступлении Оскара Уайльда. Он был обвинен в
    нарушении того, что считается ненарушаемым нравственным законом, и
    это все. Я не знаю и не хочу знать в точности, в чем было это
    нарушение. Есть вещи, на которые можно смотреть, но не видеть их,
    раз они не интересны. Не желая касаться болезненно чужой
    впечатлительности, я надеюсь, что мои слушатели ответят мне
    лояльностью на мою лояльность по отношению к ним. Есть вещи, о
    которых неполный разговор только унижает говорящих, и если нельзя
    говорить до конца, лучше полное молчание, чем неполный разговор.
       И сейчас мои слова - лишь строгая необходимость. Я сообщаю о
    факте. Оскар Уайльд был предан суду, был посажен в тюрьму, был
    выпущен на поруки, и автор его биографии, Роберт Шерард, наблюдавший
    за его жизнью двадцать лет, говорит, что этот отпуск на поруки был
    безмолвным согласием английского общества на то, чтобы Уайльд бежал.
    Англия не могла более терпеть своего знаменитого, но нарушившего
    нравственный устав писателя в своих пределах. Но общество слишком
    понимало исключительность всего дела. Уайльд не бежал, хотя друзья
    устроили для него эту возможность. Он хотел или оправдания, или
    наказания по закону. Оскар Уайльд был ирландец родом,- значит, был
    безрассудным. Он был гениальным поэтом,- значит, был безрассудным.
    Он был, кроме того, английским джентльменом. Хорошо обвиняемому
    полуварварской страны убегать от правосудия: это только героизм. Но
    Англия не Персия и не Турция. В Англии на преступника восстает не
    только правительство, а и все общество, в полном его составе. И в
    Англии не церемонятся с преступником более, чем где-нибудь. Если там
    есть нежнейшие души, каких нет ни в одной европейской стране, ни в
    одной стране нет и таких каменных лиц и каменных душ, какие с ужасом
    можно видеть в Англии.
       Оскар Уайльд прошел сквозь строй. Толпа друзей растаяла, как снег
    под солнцем, и число их свелось до единиц. Скрытые враги, не смевшие
    говорить перед полубогом, подняли неистовый вой шакалов и превзошли
    своей рьяностью самые безумные ожидания. Ежегодный доход Оскара
    Уайльда, превышающий в 1895-м году,- год катастрофы,-8000 фунтов,
    то есть 80000 рублей, вдруг исчез, и поэт очутился в тюрьме без
    денег. Театральные дирекции мгновенно выбросили все его пьесы.
    Книжные торговцы сожгли экземпляры его книг, до сих пор они не
    переиздаются в Англии, и их молено только случайно купить за
    чрезмерные деньги. Самое имя его, по безмолвному уговору всей
    Англии, исчезло из английских уст. Когда суд приговорил его к двум
    годам каторжных работ, во дворе собралась толпа калибанов и с диким
    хохотом, и с дикими песнями устроила хороводную пляску. Когда его с
    другими каторжниками перевозили из Лондона в небольшой город Рэдинг,
    находящийся по соседству с Оксфордом, городом его юности, на одной
    из станций арестанты ждали своего поезда, их окружила толпа
    любопытных зевак. Один из толпы, желая показать, что он недаром
    читал газеты и иллюстрированные журналы, воскликнул, подойдя вплоть:
    "Ба! да ведь это Оскар Уайльд!" - и плюнул ему в лицо. Оскар Уайльд
    стоял в цепях и не мог ответить мерзавцу ударом, если бы и хотел. Он
    был каторжником два года и работал как каторжник. А если он совершал
    малейшую неаккуратность, если далее он ставил в своей келье
    какую-нибудь вещь направо, тогда как она по тюремному уставу должна
    быть поставлена налево, его подвергали наказанию.
       Он не жаловался ни на кого, не обвинял никого, он был верен себе
    и отбыл два свои года, двухлетний ад за чрезмерность мечты. После
    каторги он перенес три года бесцельных мучений изменившей
    ежедневности и умер в 1900-м году в Латинском квартале, в Париже,
    где все-таки нищету сносить легче, чем где-нибудь.
       Все цельно в этой жизни. Посмел, заплатил. Тот, кто посмеется в
    глаза проигрывающемуся, быть может, прав. Кто с насмешкой придет ко
    мне через год после того, как я все потерял в игре, и начнет
    смеяться надо мной и негодовать, достоин быть назван глупцом и зверем.
       Оскар Уайльд доказал, что у него была неудобная карта - сердце,
    и доказал цельность своей натуры не только двумя годами своей
    каторги, но в особенности тем, что после нее он не написал ничего,
    кроме одной поэмы "Баллада Рздингской тюрьмы", где изобразил ужасы
    неволи и чудовищность смертной казни с такой силой, какой не
    достигал до него ни один из европейских поэтов.
       Оскар Уайльд напоминает красивую и страшную орхидею. Можно
    говорить, что орхидея - ядовитый и чувственный цветок, но это
    цветок, он красив, он цветет, он радует.
       Красные маки сперва, весна и лето, воздух, жизнь. И потом
    беспощадная смена того, что зовется временами года. Осень, зима,
    зимний сад, и внутри, в этом роскошном саду с повышенной
    температурой и с холодными окнами, пышный и странный и волнующий
    цветок орхидея тигриная.
     

    ПРИМЕЧАНИЯ

       
       Поэзия Оскара Уайльда.- Эпиграф - из стихотворения О. Уайльда.
    ...любимца судьбы, пережившего каторгу. - Уайльд был осужден по
    обвинению в нарушении нравственности. Симпозион - у древних
    греков пиршество, сопровождающееся беседой. Алкивиад (ок. 451-404
    гг. до н. э.) - афинский политический деятель. Павсаний(II в.)
    - древнегреческий писатель. ...толпа калибанов. - Калибан -
    персонаж пьесы В. Шекспира "Буря", "раб, уродливый дикарь"
    (употребляется в нарицательном значении).

0

4

Бернард Шоу

ВОСПОМИНАНИЯ ОБ ОСКАРЕ УАЙЛЬДЕ

читать далее

Из письма Фрэнку Харрису

Мой дорогой Харрис, отвечаю на Ваше любопытное письмо. Предлагая обменяться биографиями, Вы ставите себя в куда более выгодное положение, ибо разве может мое жизнеописание сравниться по увлекательности с Вашим? Моя биография сродни моим лучшим пьесам: она чудовищно длинна и не делима на акты. Совсем другое дело биография Уайльда, которую Вы мне только что прислали и которую я прочел в один присест и закончил десять минут назад, отложив в сторону все остальное[44].

Почему жизнь Уайльда так легко поддается описанию, что до сих пор не было ни одной попытки, которая бы не увенчалась успехом — пусть и не столь громким, как Ваша книга? Да потому, что благодаря невиданной лени Уайльд предельно упростил свою жизнь, как будто заранее знал, что необходимо избавиться от всего лишнего, дабы читатель в полной мере ощутил драматизм предпоследнего акта. Его жизнь сродни хорошо сделанной пьесе в духе Скриба. Она так же проста, как жизнь кавалера де Грие, возлюбленного Манон Леско, и даже проще, ведь в жизни Уайльда Манон не было; де Грие же выступал в двойной роли — собственного возлюбленного и собственного героя.

С общепринятой точки зрения, де Грие был ничтожеством и негодяем — мы же ему всё прощаем. Прощаем потому, что других он любил ничуть не меньше, чем себя. Кажется, будто Оскар хотел сказать нам: «Я не стану никого любить, я буду эгоистом из эгоистов; и буду не просто негодяем, а монстром — и вы всё мне простите. Иными словами, я доведу ваши традиционные представления до абсурда — но не пером, хотя мне это ничего не стоит, в чем вы могли убедиться, а жизнью; жизнью и смертью».

И все же свою биографию Уайльда в ответ на Вашу я писать не стану. Набросаю лишь кое-что из мне запомнившегося и пошлю Вам. Если танцевать от печки, как это делаете Вы, припоминаю лишь одну встречу с сэром Уильямом Уайльдом, который, кстати сказать, оперировал моего отца, страдавшего косоглазием. Сэр Уильям, как видно, перестарался, и после операции отец всю оставшуюся жизнь косил в другую сторону. Что до меня, то я не замечаю косоглазия по сей день; для меня оно столь же естественно, как нос или шляпа.

Помню, как еще мальчишкой я попал на концерт в «Эйншент консерт румз» в Дублине, на Брунсуик-стрит. Гости были во фраках и вечерних платьях, и если только этот концерт я не путаю с каким-то другим (в этом случае сомневаюсь, чтобы Уайльды на нем присутствовали), на него пожаловал сам лорд-лейтенант в сопровождении своего облаченного в жилеты эскорта. Уайльд-старший был во фраке табачного цвета, и, коль скоро кожа у него никогда не отличалась особой чистотой, рядом с разряженной леди Уайльд смотрелся он ничуть не лучше, чем Фридрих Великий, который был столь же далек от мыла и воды, сколь его ницшеанец-сын — от категорий добра и зла. Про сэра Уильяма тогда говорили, что в Ирландии нет ни одного фермерского дома, где бы он не завел семью. Леди Уайльд, однако, относилась к этим слухам совершенно спокойно, о чем свидетельствует нашумевшая история с Мэри Трэверс. История, которая в 1864 году была мне, восьмилетнему мальчишке, неизвестна и о которой я узнал только из Вашей книги.

Леди Уайльд привечала меня в тяжелое для меня десятилетие, между приездом в Лондон в 1876 году и первыми литературными заработками в 1885-м. Нет, пожалуй, этот период продолжался на несколько лет меньше, ведь, окунувшись с головой в социализм, я перестал ходить на светские приемы, в том числе и на те, которые устраивала она. На двух-трех ее литературных посиделках я, однако, побывал и однажды ужинал с ней в обществе бывшей трагической дивы мисс Глинн, чья голова в отсутствие ушей сильно смахивала на репу. Леди Уайльд рассуждала о Шопенгауэре, мисс же Глинн сообщила мне, что Гладстон учился ораторскому искусству у Чарлза Кина.

Я задаюсь вопросом, где и при каких обстоятельствах я впервые встретился с леди Уайльд, ведь в дублинские времена светского общения между нашими семьями не было. Свела нас моя сестра, в те годы очень хорошенькая девушка, которая к тому же прелестно пела. Она-то и познакомилась с Оскаром и Уилли и без труда вскружила обоим голову. С Оскаром я встретился на одной вечеринке, он сам подошел ко мне и был со мной очень ласков. Помню, мы изо всех сил старались друг друга поддеть, и эта странная привычка сохранилась у нас до самого конца, даже когда наше отрочество осталось далеко позади, и мы стали опытными литераторами, поднаторевшими в светском общении. Виделись мы с ним крайне редко, ибо я, как чумы, избегал литературных и художественных собраний и с нелепой свирепостью отказывался от тех немногих приглашений, которые получал, дабы своим присутствием не дай бог не обидеть людей, желавших извлечь пользу от общения с привилегированным безумцем.

Последний раз я видел его в кафе «Ройял», куда Вы нас пригласили в тот трагический день[45]. Уверен, общее число наших с ним встреч не превышает двенадцати, а возможно, их и вдвое меньше.

Мне запомнились шесть встреч. 1. На уже упоминавшейся вечеринке. 2. В доме Макмардо на Фицрой-стрит в дни Сенчури-Гилд и их газеты «Хобби-Хорс». 3. На митинге где-то в Вестминстере, где я сделал доклад о социализме и где Оскар выступил тоже. Роберт Росс очень меня удивил, сообщив спустя много лет после смерти Оскара, что «Душу человека при социализме» Оскар написал под воздействием моего тогдашнего выступления.

4. У служебного входа в театр «Хеймаркет», где мы встретились совершенно случайно и где в результате нашей обоюдной стеснительности трогательный, сердечный разговор получился таким вымученным, что прощальные улыбки и рукопожатие вылились в нечто вроде взаимного извинения.

5. На выставке в Челси, где мы провели несколько очень приятных послеобеденных часов и где нам обоим решительно нечем было себя занять. На этой выставке, открывшейся в ознаменование какого-то морского праздника, были выставлены два экспоната: панорама «Победа Нельсона» и макет каюты военного корабля, от одного вида которой начинается приступ морской болезни. Уж не знаю, что меня занесло на эту выставку и с какой стати пошел на нее Уайльд; как бы то ни было, мы оба там оказались, и нас обоих мучил вопрос, какого черта мы тут делаем. Первый и последний раз явился я свидетелем того, какой же Оскар замечательный рассказчик. Особенно мне запомнилась на редкость увлекательная история, которую Вы наверняка от него слышали. Подобно рассказу Марка Твена, суть этой истории в том, как важно бывает не переусердствовать. Марк Твен повествует о человеке, который не успел по совету друзей установить на крыше своего дома громоотводы, как началась сильнейшая гроза, на его дом обрушились все молнии небес и стерли его в порошок.

В истории Оскара, куда более искусной и остроумной, рассказывается о молодом человеке, спланировавшем такой театральный зал, в котором благодаря многочисленным ухищрениям могло на небольшом пространстве уместиться шестьсот человек. Его приятель пригласил на ужин двадцать миллионеров, чтобы изобретатель познакомил их со своим архитектурным проектом. Молодой человек без труда убедил толстосумов в целесообразности своего замысла, и они уже готовы были раскошелиться. Но тут молодой человек, увлекшись, принялся подсчитывать, сколько места можно будет сэкономить, если таким же образом перестроить и другие театры. Потом — церкви, потом — здания суда. Сумма вложений, по его подсчетам, составила бы несколько миллиардов, что, разумеется, миллионеров не могло не испугать. Они на цыпочках потянулись к выходу, а злополучный изобретатель сделался отныне притчей во языцех.

Мы с Уайльдом понимали друг друга с полуслова. Я, впрочем, помалкивал, предоставляя говорить своему собеседнику, — у него это получалось куда лучше. Мы не говорили об искусстве, о котором, за вычетом литературы, он знал лишь то, что можно было почерпнуть в книгах. Он был, как и я, в твидовом костюме и котелке, и мы поймали друг друга на том, что оба втайне от всех уединились в Рошервилл-Гарденз вместо того, чтобы, облачившись в сюртуки, где-нибудь, по обыкновению, разглагольствовать. Надо сказать, что в моем лице он получил благодарную, восприимчивую аудиторию. Наша встреча, таким образом, имела успех, и я понял, почему Моррис перед смертью больше всего радовался, когда его навещал Уайльд. Теперь я понимаю, почему в Вашей книге Вы пишете, что с куда большим удовольствием поговорили бы сейчас с Уайльдом, чем с любым из друзей, с кем Вам приходилось в жизни беседовать. А ведь Уайльд на дружбу был решительно не способен, хотя и умел быть необычайно доброжелательным.

Наша шестая встреча (кажется, последняя) состоялась в кафе «Ройял». На этот раз он, похоже, не слишком опасался, что я стану говорить ему гадости. Он даже не подозревал о моем предательстве, а ведь я, расхвалив до небес его первые пьесы, комедией «Как важно быть серьезным» не вдохновился[46]. Это, безусловно, умная пьеса, однако, в отличие от остальных, написана она не сердцем, а рассудком. В других его пьесах давали себя знать ирландский рыцарский дух восемнадцатого столетия и романтика ученика Теофиля Готье (в сущности, Оскар, хоть он и был критиком нравов, всегда оставался старомодным, на ирландский манер). Этот романтический рыцарский дух не только придавал серьезным репликам некоторую теплоту и благородство, не только сказывался на решении женских образов, но и создавал определенный эмоциональный настрой. Без такого настроя смех, пусть и самый заразительный, губителен и низменен. В «Как важно быть серьезным» настрой этот исчез, и пьеса, которой никак не откажешь в остроумии, была, по существу, преисполнена ненависти. Я ведь понятия не имел, что Оскар переживает не лучшие времена и что в этой пьесе дает себя знать вырождение, вызванное его распутством. Я-то думал, что он по-прежнему на плаву, и высказал неудачную догадку, что комедия «Как важно быть серьезным» на самом деле написана или задумана в молодые годы под влиянием Гилберта, сейчас же лишь слегка подновлена для Александера. В тот день в кафе «Ройял» я безо всякой задней мысли поинтересовался у него, прав ли я. Он с негодованием отверг мою догадку и с надменным видом заявил (в тот день он впервые разговаривал со мной так, как с Джоном Греем и другими еще более ничтожными своими учениками), что во мне разочаровался. «Что с вами, черт возьми, происходит?!» — помнится, спросил я его, но как он отреагировал на мои слова, я забыл. В памяти осталось только, что в тот день мы не поссорились.

Когда он сидел в тюрьме, я отправился с лекциями о социализме на север и по дороге набросал петицию в его защиту. Спустя какое-то время я встретил Уилли Уайльда в театре — если мне не изменяет память, это был «Театр герцога Йоркского», во всяком случае, находился он на Сент-Мартин-лейн. Я заговорил с Уилли о петиции, спросил, делается ли что-то еще в этом роде, и предупредил его, что наши со Стюартом Хэдламом[47] подписи под петицией лишены всякого смысла, ибо мы оба считаемся законченными чудаками. Поэтому, если под петицией появятся наши имена, она будет иметь абсурдный вид и принесет Оскару куда больше вреда, чем пользы. Уилли с готовностью со мной согласился и с сентиментальным пафосом и невообразимым отсутствием такта добавил: «Оскар был совсем не плох. Кого-кого, а женщину он бы у вас никогда не отбил». Он убедил меня, что мою петицию никто не подпишет, и я с этой идеей расстался; что сталось с моим черновиком, неизвестно.

Когда Уайльд перед смертью жил в Париже, я исправно отсылал ему все свои книги с дарственной надписью, и он отвечал мне тем же.

Об Уайльде и Уистлере я писал в те дни, когда они считались остроумными хохмачами и именовались в печати не иначе как «Оскар и Джимми». Тем не менее я никогда не позволял себе по отношению к ним развязного тона. Со своей стороны, и Уайльд относился ко мне серьезно, считал человеком примечательным и отказывался сводить мои труды, как это тогда было принято, к зубоскальству. И это не было столь распространенной обоюдной похвалой: ты восхищаешься мной, я — тобой. Думаю, он не кривил душой: пошлые нападки на меня вызывали у него искреннее негодование, и те же чувства испытывал к нему я. Мое стремление помочь ему в беде, равно как и отвращение, которое вызывали у меня непотребные газетчики, ополчившиеся против «содомита Уайльда», были, сам не знаю почему, непреодолимы. Мое сострадание к его извращению, понимание того, что это недуг, а не порок, не непристойность, пришли ко мне посредством чтения и жизненного опыта, а вовсе не из сочувствия.

К гомосексуализму я испытываю естественное отвращение — если только это чувство можно назвать естественным, что в наши дни вызывает некоторые сомнения.

Никаких оснований испытывать к Уайльду симпатию у меня не было. Он был родом из того же города, что и я, и принадлежал к той категории дублинцев, которую я ненавидел больше всего; он был из разряда дублинских снобов. Его ирландское обаяние, которое так сильно действует на англичан, на меня не действовало, и в целом не будет преувеличением сказать, что расположен я был к нему ничуть не больше, чем он того заслуживал.

Вскоре, однако, я испытал к нему дружеские чувства и, надо сказать, довольно неожиданно для меня самого. Произошло это во время дела чикагских анархистов[48], чьим Гомером, по Вашему меткому замечанию, была бомба. Тогда я пытался уговорить кое-кого из лондонских литераторов, бунтарей и скептиков исключительно на бумаге, подписать петицию об отсрочке приведения в действие смертного приговора. И единственный человек, поставивший свою подпись под петицией, был Оскар. С его стороны это была акция абсолютно бескорыстная, и с этого дня я испытывал к нему особое уважение…

<…> Сдается мне, что из любви к нему Вы недооцениваете его снобизм, обращаете внимание лишь на простительную и даже оправданную его сторону, на любовь к красивым словам, изысканным ассоциациям, эпикурейству и хорошим манерам. Вы многократно и до известной степени справедливо повторяете, что, злой на язык, сам он был человеком вовсе не злым и никого своими остротами обидеть не хотел. Но лишь до известной степени. Однажды он написал о Т. П. О’Конноре с откровенным, намеренным, оскорбительным пренебрежением, с каким только способен ополчиться на католика претенциозный протестант с Меррион-сквер. Он многократно измывался над вульгарностью английского журналиста, и не так, как бы это сделали мы с Вами, а с налетом отвратительного классового превосходства, что само по себе является дурной пошлостью. Он не знал своего места, в этом была его ошибка. Не любил, когда его называли «Уайльд», и заявлял, что для ближайших друзей он «Оскар», а для всех остальных — «мистер Уайльд». Он совершенно не отдавал себе отчета в том, что люди, с кем ему как критику и журналисту приходилось вместе жить и работать, оказывались перед альтернативой. Он вынуждал их либо вступать в дружеские отношения, рассчитывать на которые он не имел никакого права. Либо оказывать ему уважение, претендовать на которое у него не было никаких оснований. Пошляки ненавидели его за пренебрежительное к себе отношение. Те же, кто позадиристее, проклинали его наглость и обходили его стороной. Как следствие, он остался, с одной стороны, с горсткой преданных приспешников, а с другой — с целым сонмом светских знакомых. Среди этих знакомых, спору нет, встречались талантливые и оригинальные люди, которые заслужили его уважение, но не было никого, с кем могли бы установиться простые, доверительные отношения равного с равным. С кем можно было бы быть Смитом, Джонсом, Уайльдом, Шоу и Харрисом, а не Бози, Робби, Оскаром и «мистером». У человека способностей Уайльда такое безрассудство вскоре проходит. У Уайльда, однако, подобная слепота длилась слишком долго и не позволила ему обеспечить себя прочной социальной поддержкой.

И еще одно непростое обстоятельство, о котором я уже вскользь упоминал. Уайльд заявил о себе как об апостоле Искусства — и в этой своей роли он был мошенником. Представление о том, что выпускник Порторы, студент колледжа Святой Троицы, а потом — Оксфорда, приезжающий на каникулы в Дублин, может без специальной подготовки хорошо разбираться в музыке и живописи, кажется мне смехотворным. Когда Уайльд учился в Порторе, я жил в доме, где в диапазоне от низкого любительского уровня до высокого исполнительского мастерства игрались значительные музыкальные произведения, в том числе и несколько подлинных шедевров. И в свои десять-двенадцать лет я насвистывал эти мелодии от первой до последней ноты подобно тому, как мальчишка в мясной лавке насвистывает песенку из репертуара мюзик-холла. Терпимость к популярной музыке — к вальсам Штрауса, например, — была для меня тяжким испытанием, чем-то вроде республиканского долга.

Я так увлекся изобразительным искусством, что целыми днями торчал в Национальной галерее, ставшей благодаря Дойлу одним из лучших в мире собраний живописи. И мне никогда не хватало денег на краски и кисти. Впоследствии это увлечение спасло меня от голодной смерти. Ведь прежде чем осесть у Вас в «Субботнем обозрении», я десять лет, не щадя живота, писал в «Уорлд» о музыке и живописи, на чем, собственно, и сделал себе имя. Моими двухстраничными рецензиями на концерты и оперы зачитывались биржевые маклеры, которым медведь на ухо наступил, и по городу ходила шутка, что с таким интересом меня читают потому, что в музыке я абсолютно не разбираюсь. Куда смешнее, однако, было то, что в музыке я разбирался, причем лучше всех.

Вслед за Уистлером и Бердслеем мне стало совершенно очевидно, что в картинах Оскар разбирается ничуть не лучше, чем любой человек его способностей и культурного уровня. По поводу произведения искусства он мог отпустить остроумное замечание — но ведь и мне ничего не стоило пошутить в связи с каким-нибудь инженерным изобретением. Если же хочешь заинтересовать людей, которые и в самом деле любят музыку и живопись, остроумные замечания бесполезны. В результате Оскар оступился уже на старте, и за ним безвозвратно закрепилась репутация критика поверхностного и неискреннего.

Зато комедия, критика морали и нравов viva voce[49] была, вне всяких сомнений, его сильной стороной. В комедии ему не было равных. И вместе с тем со сказанным об Уайльде Мередитом, который придерживался невысокого мнения о его способностях, испытывал неприязнь к его фиглярству, согласятся многие. Бытовать эта точка зрения будет до тех пор, пока не уйдет из жизни последний человек, в чьей памяти сохранятся эстетские увлечения Уайльда. Мир был во многом к нему несправедлив, но это еще вовсе не значит, что мы должны быть несправедливы к миру…

<…> Вы изображаете Уайльда более слабым, чем он казался мне. Я до сих пор считаю, что от суда он отказался бежать из-за своей неистовой ирландской гордыни. Однако в целом Ваши доказательства более чем убедительны. Его трагедия состояла отчасти в том, что поклонники его дарования требовали от него большей нравственной стойкости, чем та, на которую он был способен. Они совершали распространенную ошибку, которой пользуются актеры: считать стиль свидетельством силы; вот и женщины подменяют красоту косметикой. Точно так же и Уайльд. Он был настолько влюблен в стиль, что не отдавал себе отчета, какая опасность кроется в желании откусить больше, чем можешь прожевать. В желании, иначе говоря, взвалить на содержание больше формы, чем оно способно выдержать. Мудрые монархи одеваются скромно, предоставляя носить золотые кружева мажордомам.

Если память мне, как обычно, не изменяет, Вы спутали очередность событий, происходивших перед процессом. В тот день в кафе «Ройял» Уайльд сказал, что пришел просить Вас дать свидетельские показания в пользу «Дориана Грея», он хотел, чтобы Вы заявили на суде, что произведение это высоконравственное. Вы же ответили примерно так: «Послушай, приятель, выбрось-ка всю эту историю из головы. Ты не понимаешь, что с тобой произойдет. Никаких заумных бесед о твоих книгах не будет. Они приведут целый выводок свидетелей, чьи показания с искусством и литературой не будут иметь ничего общего. Кларк свое дело сделает, он изложит суть событий, но, увидев надвигающуюся лавину, спрячется в кусты, а тебя пересадят на скамью подсудимых. Выход у тебя только один — сегодня же вечером бежать во Францию. Напиши письмо: я, мол, не способен выносить всю грязь и ужас судебной волокиты, я — художник и к подобным вещам непригоден. И не полагайся ты на свидетельские показания в пользу „Дориана Грея“. Я знаю, что говорю. Знаю, что произойдет. Знаю, чего стоят эти Кларки. И что собой представляют собранные ими улики, знаю тоже. Уезжай, пока не поздно».

Уговоры ни к чему не привели. Уайльд оказался в двусмысленном положении: он и в своей виновности не признавался, и не желал признавать, какой глупостью с его стороны было выдвигать обвинение против Куинсберри. При этом в ослеплении величием он исключал для себя возможность отступления и полагал, что вправе диктовать свои условия. Дуглас сидел молча, с заносчивым, негодующим видом, подражая в этом Уайльду, как, впрочем, и все его поклонники. Впрочем, очень может быть, Вы и правы: подражая Уайльду, он оказывал на него воздействие. Кончилось тем, что Оскар встал и, изобразив на лице смесь нетерпения и высокомерия, направился к выходу, напоследок заметив, что теперь ему известно, кто его истинные друзья. Дуглас последовал за ним; крошечного росточка, особенно по сравнению с Уайльдом, он семенил за ним следом, как викарий — за архиепископом. В Вашей книге последовательность событий иная, но обратите внимание: Дуглас повел себя дурно, он погубил Уайльда только для того, чтобы досадить отцу, при этом действовал настолько глупо, что, вместо того чтобы досадить Куинсберри, он обеспечил ему победу. Вдобавок, среди присутствующих в кафе он был самым молодым, да еще выглядел моложе своих лет. Вы были с ним не слишком обходительны. Насколько я помню, Вы даже не кивнули ему, когда он появился. Поведи он себя вызывающе, попытайся стать хозяином положения — и, держу пари, Вы бы не сдержались. Что же до Уайльда, то он, даже находясь на краю гибели (чего он, впрочем, не вполне сознавал), оставался непререкаем в вопросах вкуса и поведения. При таких обстоятельствах заявить о себе Дуглас не имел никаких шансов. Все считали его ничтожным отродьем; мне же, видевшему его впервые и не без интереса относившемуся к его литературному дарованию, было бы любопытно узнать его мнение. Однако Дуглас, если не считать пары реплик, когда он, словно эхо, повторял слова Уайльда, не произнес ни слова. По сути дела, Вы, конечно, правы: Уайльд был у него в руках, в сущности, это Уайльд был эхом Дугласа, а не наоборот. Уайльд машинально согнал суфлера со сцены, сам же занял на подмостках свое привычное место.

Чтобы закончить разговор о Вашей книге, должен сказать, что Ваш собственный портрет получился ничуть не хуже портрета Уайльда. Оскар был не агрессивен, хотя, особенно в молодые годы, любил изобразить высокомерие. При всем своем снобизме он хотел нравиться, с каковой целью льстил всем подряд. Миссис Калверт, которая в конце своей актерской карьеры блестяще исполняла роли старух, дебютировав в этом качестве в моей пьесе «Оружие и человек», как-то призналась мне, извинившись за плохую работу на репетиции, что не было ни одного драматурга, который был бы с ней так же обходителен, как Уайльд.

Агрессивных людей Оскар, может, и не боялся, но находить с ними общий язык не умел, к тому же всегда существовала опасность, что они заткнут ему рот. Вы пишете, что агрессивности Куинсберри Оскар противостоять был не в состоянии. Но каким же тогда образом удавалось ему ладить с Вами? Ведь Вы агрессивнее шестерых Куинсберри вместе взятых. На вопрос: «Что поделывает Фрэнк Харрис?», как правило, следовал ответ: «Как что? Пиратствует в южных морях»…

<…> Вот почему в отношениях с Вами он выглядит человеком, который всегда уклоняется от борьбы. Куда большим трусом (мы все трусы в большей или меньшей степени), чем может быть такой гордый человек, как Уайльд. Однако на подлинности и силе Вашего портрета это не сказывается. И память об Уайльде — как добрая, так и плохая — тому порука.

Вас, подозреваю, будут ругать за то, что вместо лживой эпитафии Вы написали правдивую хронику. Но подобные обвинения Вас смущать не должны, ведь всякая эпитафия невозможна без сентиментальной дури. Если бы биографию Уайльда писал я, мой вывод был бы куда более суровым. Уверен, райские врата перед Оскаром открылись — не лишаться же общества такого обаятельного человека. Однако его вряд ли встретили словами: «Прииди!» Для этого он должен был бы привести доказательства своей честности, воздержания и трудолюбия. Ведь эти качества встречаются куда реже, чем гениальность и ум: гениев и умников развелось не меньше, чем крыс. Оскар же не отличался ни воздержанием, ни честностью, ни трудолюбием. Общество превозносило его за праздность и жестоко преследовало за прегрешения, о которых лучше бы умолчало, ведь, выставив их на свет божий, оно сделало из него героя; людям свойственно превозносить тех, кто подвергается тяжким мукам. Я не раз повторял: если бы было доказано, что смерть Христа на кресте — миф и Иисус умер от старости в своей постели, — христианство лишилось бы девяноста девяти процентов своих приверженцев.

Попробуем вообразить, какое мнение мы бы составили об Оскаре, будь он нормальным человеком и трудись он всю жизнь в поте лица, как полагается примерному члену общества. Живи он так, как жил его брат Уилли. Судьба его брата показательна, ведь Уилли, получивший точно такое же образование и имевший точно такие же шансы, как Оскар, останется далеко за пределами истории литературы, будучи журналистом вульгарным и безвестным. Представим себе на минуту, что Оскар и Уилли умерли накануне того дня, когда Куинсберри оставил в клубе свою визитную карточку. Оскар все равно бы остался в памяти как острослов и денди, в истории театра он все равно занял бы почетное место рядом с Конгривом, а том его афоризмов все равно стоял бы на библиотечной полке рядом с максимами Ларошфуко. Верно, в этом случае у нас не было бы ни «Баллады Рэдингской тюрьмы», ни «De Profundis», но в «Словарь национальной биографии» Уайльд попал бы в любом случае, его бы читали и цитировали и за пределами читального зала Британского музея.

Теперь что касается «Баллады» и «De Profundis». Мне кажется, немалая заслуга Оскара в том, что, со всей искренностью и чувством протестуя против жестокости нашей пенитенциарной системы в отношении детей, да и заключенных в целом, он удержался от того, чтобы с таким же чувством и убежденностью рассказать и о собственных страданиях. За вычетом отрывка, где он описывает, как стоял на станции в Клэпеме[50], в «De Profundis» не найти, пожалуй, ни одной строчки, которую он со свойственным ему мастерством не написал бы пятью годами раньше. В «Балладе» же, хотя мелодика и строфика стиха и заимствованы им у Кольриджа, он доказывает, что способен пожалеть других, и это при том, что не способен всерьез пожалеть себя. И этот довод можно привести в ответ на обвинение Уайльда в эгоизме. В жизни, в отличие от литературы, где Оскар проявлял свойственную своему дарованию активность, он, вне всяких сомнений, был, как и всякий поверивший в свое величие, инертен и ленив. Кончил он свои дни бездельником, пьяницей и мошенником, ибо что такое продажа прав на «Девентри»[51] разным театрам, как не мошенничество, пусть и под предлогом нищеты? И вместе с тем в своих сочинениях он вовсе не предстает человеком самовлюбленным и бессовестным. Самая слабая и негодная часть «De Profundis» — это та, которая запрещена для публикации, и, несмотря на это, я бы ее опубликовал, и вот почему. Во-первых, из этой части становится понятно, сколь губительна для человека публичного удушающая атмосфера жизни день за днем. А во-вторых, запрещение такого текста ведет к тому, что читатель начинает рисовать себе всевозможные ужасы, тогда как в действительности речь идет всего-навсего о пререканиях двух истериков, которым к тому же нечего делать. Не говоря уж о том, что было бы чудовищно, если бы эту торпеду выпустили в Дугласа и она взорвалась после его смерти. В действительности, торпеда эта — не более чем петарда, ибо в ней нет ничего, о чем нельзя было бы догадаться из книги самого Дугласа, но ведь читателю это неизвестно. Кстати, по иронии судьбы, сын маркиза Куинсберри будет вынужден покаяться в грехах, получив несколько чувствительных ударов ниже пояса.

Итак, теперь, когда лучшее жизнеописание Оскара Уайльда создано, пишите лучшее жизнеописание Фрэнка Харриса. В противном случае автор Вашей книги останется в истории всего-навсего героем моего на редкость нескладного предисловия к «Смуглой леди сонетов»[52].

Перевод А. Ливерганта

0

5

Андре Жид

ОСКАР УАЙЛЬД

С какой силой описан трагизм личности Оскара Уайльда!

ГОД тому назад, в такое же время, в Бискре, я узнал из газет о прискорбной кончине Оскара Уайльда. Дальность расстояния не позволила мне — увы! — примкнуть к жидкой процессии, провожавшей его останки до кладбища; я приходил в бессильное отчаяние от того, что мое отсутствие по-видимому сузит и без того ограниченный круг друзей, оставшихся верными. Мне захотелось поэтому написать поскорей хотя бы эти строки; но в течение долгого времени имя Уайльда видимо снова сделалось достоянием газет... Сейчас, когда всякого рода нескромные толки вокруг этого, столь печально нашумевшего имени стихли, когда толпа, наговорив похвал, устала удивляться, а вскоре затем и проклинать,— пусть будет позволено его другу выразить свою все еще ощутимую грусть и возложить, как венок на заброшенную могилу, эти страницы привязанности, восхищения и почтительной жалости.

Когда скандальный процесс, взволновавший общественное мнение Англии, грозил разбить его жизнь, группа литераторов и художников испробовала своеобразный способ спасения утопающего: средствами литературы и искусства. Была высказана надежда, что восхваление писателя поможет прощению человека. Но — увы! — произошло недоразумение, ибо следует со всею искренностью признать: Уайльд не является великим писателем. Свинцовый спасательный круг, который ему бросили, в конечном счете его сгубил: произведения его вместо того, чтобы поддержать, стали погружаться одновременно с ним. Напрасно протянулись к нему иные руки. Человеческая волна сомкнулась: все было кончено.

В то время никто не додумался до защиты совсем иного рода. Вместо того, чтобы прикрывать Уайльда его произведениями, следовало прежде всего показать удивительного человека, как ныне хочу попробовать сделать я, и тогда самое творчество его окажется как бы просвеченным его личностью.

«В мою жизнь я вложил весь мой гений, в мои произведения я вложил только талант», говорил Уайльд. Он не «великий писатель», а «великий вивер», если позволительно придать этому слову его полный смысл. Подобно философам Греции, Уайльд не записывал, а превращал в слово и в жизнь свою мудрость, неосмотрительно доверяя ее текучей памяти людей;

он писал ее на воде. Пусть люди, знавшие его гораздо дольше, расскажут его биографию; а сейчас один из тех, кто слушал его с наибольшей жадностью, бесхитростно сообщает некоторые свои личные воспоминания.

I

Все сходившиеся с Уайльдом в последние годы его жизни с трудом могут судить по слабому, опустившемуся человеку, которого нам вернула тюрьма, о том изумительном существе, каким он был вначале.

В первый раз я повстречался с ним в 1891 году. В то время Уайльд обладал тем, что Теккерей называет «главным даром всех великих людей»: успехом. Он двигался, он глядел как триумфатор! Успех его был до такой степени несомненен, что, казалось, он опережал шаги самого Уайльда: ему оставалось только подвигаться вперед. Его книги поражали и очаровывали. Его пьесы должны были скоро поставить на ноги весь Лондон. Он был богат, он был велик, он был красив, по горло завален счастьем и почестями. Одни сравнивали его с азиатским Вакхом, другие — с римским императором, иные — с самим Аполлоном — и, в самом деле, от него исходило сияние.

В Париже, как только он там появился, его имя переходило из уст в уста; о нем рассказывались самые вздорные анекдоты:

в то время Уайльд был еще человеком, курившим папиросы с золотым мундштуком и гулявшим по улицам с цветком подсолнечника в руке. Владея искусством водить за нос людей, создающих светскую славу, Уайльд сумел создать, наряду с своим истинным обликом, какой-то забавный фантом, которым он остроумно играл.

Я услышал о нем у Малларме: его изображали блестящим собеседником, и мне захотелось с ним познакомиться без всякой надежды когда-нибудь это осуществить. Счастливый случай, вернее один приятель, которому я поведал свое желание, оказал мне услугу. Уайльд был приглашен на обед. Дело происходило в ресторане. Нас было четверо, но говорил только один Уайльд.

Он не беседовал: он рассказывал. За все время обеда он не переставая рассказывал. Он рассказывал тихо и медленно; и самый голос его был чудом. Он превосходно знал французский язык, но делал вид будто ищет слова, и намеренно заставлял себя ждать. У него не было почти никакого акцента или, вернее, было как раз столько, сколько ему хотелось показать и тем самым придать своим словам новый, иногда странный вид. Сплошь и радом вместо scepticiesm он произносил skepticisme. Истории, которые он нам не переставая рассказывал в этот вечер, были бледны и не из лучших в его репертуаре. Не будучи еще в нас уверен, Уайльд нас пробовал. Из своей мудрости, как и из своих безумств, он открывал только то, что, по его мнению, могло быть оценено слушателем; каждому он заготовлял пищу, соответствующую его аппетиту; люди, ничего от него не ожидавшие, не получали ничего или ничтожное количество легкой пены; и так как главной его заботой было позабавить, очень многие из людей, думавших, что его знают, знали в нем только забавника.

После обеда мы вышли. Двое моих приятелей пошли вместе; Уайльд отвел меня в сторону.

— Вы слушаете глазами,— сказал он мне несколько неожиданно. — Вот почему я расскажу вам такую сказку:

«Когда Нарцисс был мертв, цветы полей опечалились и попросили у реки капелек воды, чтобы его оплакать. — Ах,— отвечала им река, — если бы все мои капли обратились в слезы, мне и тогда было бы их мало для того, чтобы самой оплакать Нарцисса: я любила его! — Ах,— сказали полевые цветы,— как могла ты не любить Нарцисса? Он был красив! — Разве он был красив? — спросила река. — Кто же лучше тебя это знает? Каждый день, склонившись на берегу, он созерцал свою красоту в твоих водах...»

Уайльд на мгновение остановился...

— «Я любила его за то,— сказала река,— что, когда он склонялся над моими водами, я видела в его глазах отражение моих вод».

Уайльд выпрямился и с каким-то странным смехом прибавил:

— Это называется: «Ученик».

Мы подошли к его дверям и простились. Он попросил меня заходить. В течение этого и следующего года я виделся с ним часто и в разных местах.

Перед посторонними, как я уже говорил, Уайльд надевал показную маску, предназначенную для того, чтобы удивлять, позабавить, а иной раз для того, чтобы извести. Он не любил слушать и уделял мало внимания мысли, если только она не принадлежала ему. Как только ему не удавалось блистать самому, он стушевывался. Он находил себя только тогда, когда вы оказывались с ним наедине.

Стоило ему остаться один на один, как он сразу же начинал:

— Что вы делали со вчерашнего дня?

И так как в то время жизнь моя протекала без потрясений, все, что я мог сообщить, не представляло для него никакого интереса. Я послушно пересказывал ему разные мелкие факты и заметил, что во время моего рассказа Уайльд начал морщить лоб.

— И вы, действительно, были заняты только этим?

— Да,— отвечал я.

— Вы говорите правду?

— Конечно, правду.

— В таком случае, к чему было это излагать? Вы прекрасно знаете, что это неинтересно. Поймите, что существует два мира: тот, который у нас есть и о котором обычно говорят; его мы называем миром действительности, ибо для того, чтобы его видеть, совершенно незачем о нем говорить. Но есть и другой: мир искусства; о нем мы обязаны говорить, потому что иначе он не мог бы существовать.

«Однажды на свете жил человек, которого все в деревне любили, так как он умел рассказывать истории. Каждое утро он уходил из деревни, а когда к вечеру он возвращался, трудовой деревенский люд, намаявшись за весь день, собирался к нему и говорил: «Ну, расскажи: что ты видел сегодня?» И он рассказывал: «В лесу я видел фавна, игравшего на флейте, под звуки которой плясал хоровод крошечных козлоногих». — «Расскажи еще: что ты видел?» — спрашивали люди. — «Когда я пришел к берегу моря, я увидел там трех сирен, качавшихся на краю волны и расчесывавших золотым гребнем свои зеленые волосы». — И люди любили его, потому что он рассказывал им истории.

«Однажды утром он покинул, как всегда, свою деревню — но, когда он подошел к берегу моря, он вдруг увидел трех сирен,— трех сирен на краю волны, расчесывавших золотым гребнем свои зеленые волосы. И, продолжив свой путь, он увидел на опушке леса ф?вна, игравшего на флейте целому хороводу козлоногих... В этот вечер, когда он вернулся к себе в деревню и когда его спросили, как прежде: «Ну, расскажи нам, что ты видел?» — он отвечал: «Сегодня ничего».

Уайльд остановился, выждал, пока рассказ произведет на меня свое действие, и потом снова начал:

— Мне не нравятся ваши губы: они совершенно прямые, как у людей, которые никогда не лгут. Я хочу научить вас лгать, для того чтобы губы ваши стали прекрасны и изогнуты, как губы античной маски.

«Знаете ли вы, в чем сущность произведения искусства и произведения природы? Знаете, в чем состоит различие между ними? Ибо, в конечном счете, цветок нарцисса так же прекрасен, как и произведение искусства; то, что их отличает, это не

красота. Знаете, чем они отличаются? Произведение искусства всегда — уника. Природа, не создающая ничего долговечного, все время повторяется, чтобы ни одно из ее созданий не потерялось. Существует великое множество цветов нарцисса:

вот почему каждый из них может жить только день. И каждый раз, когда природа изобретает новую форму, она ее немедленно повторяет. Морское чудище, живущее в море, знает, что в другом море существует морское чудище, на него похожее. Когда Бог создает в истории Нерона, Борджиа или Наполеона, рядом с ними он помещает людей, похожих на них; мы их не знаем, да это и не важно, важно то, чтобы о д и н из них удался;

ибо Бог творит человека, а человек творит произведение искусства.

Я знаю... был день, когда земля испытала великое беспокойство, как если бы природа захотела наконец сотворить некое неповторимое существо, нечто поистине неповторимое — и на земле родился Христос. Да, я отлично это знаю... но послушайте:

«Когда Иосиф Аримафейский к вечеру спустился с Голгофы, где только что умер Иисус, он увидел, что на белом камне сидел юноша, который плакал. Иосиф подошел к нему и сказал: «Я понимаю, почему печаль твоя так велика, ибо поистине этот человек был праведником». — Но юноша ответил ему: «О, нет, я плакал не об этом! Я плачу потому, что я тоже творил чудеса! Я возвращал зрение слепым, я исцелял расслабленных и воскрешал мертвых. Я тоже иссушил бесплодную смоковницу и претворил воду в вино... И люди меня не распяли!»

Тот факт, что Оскар Уайльд был убежден в историчности своей миссии, вставал передо мной неоднократно.

Евангелие волновало и мучило язычника Уайльда. Он не мог простить ему чудес. Чудо язычника — произведение искусства: христианство выступало узурпатором. Всякий сильный художественный ирреализм требует убежденного реализма в жизни.

Самые остроумные из его притч, самые беспокойные его иронии имели целью сопоставить обе морали, то есть языческий натурализм с христианским идеализмом, и лишить этот последний всякого смысла.

«— Когда Иисус пожелал снова вернуться на родину,— рассказывал он,— Назарет так изменился, что Он не мог узнать Своего города. Назарет, в котором Он жил, был полон стенаний и слез; этот новый город был исполнен смеха и песен. И Христос, войдя в город, увидел рабов, отягощенных цветами, которые торопливо взбирались по мраморной лестнице какого-то беломраморного дома. Христос вошел в дом и в глубине зала из яшмы, на пурпурном ложе Он увидел человека, в разметанные волосы которого были вплетены красные розы;

губы его алели от красного вина. Христос подошел к нему, коснулся его плеча и сказал: «Зачем ты ведешь такую жизнь?»

— Человек обернулся, узнал его и ответил: «Я был прокаженным, и Ты исцелил меня. Разве могу я теперь жить иначе?»

И Христос покинул этот дом. И вот Он видит на улице женщину, лицо и одежды которой были окрашены, а ноги обуты в сандалии из жемчугов; следом за ней поспешал человек в одежде двух разных цветов, и глаза его туманились от желания. Христос подошел, коснулся его плеча и сказал: «Зачем ты идешь за ней, зачем ты так глядишь на эту женщину?»

— Человек обернулся, узнал Его и ответил: «Я был слеп, и Ты исцелил меня. Что же делать мне зрячему?»

И Христос приблизился к женщине: «Дорога, которой ты идешь,— сказал он,— ведет к греху; зачем ты следуешь по ней?» Женщина узнала Его и сказала со смехом: «Дорога, которой я иду, приятна, и Ты отпустил мне все грехи мои».

И тогда сердце Христа исполнилось скорби, и Ему захотелось покинуть этот город. При выходе из него Он увидел, что на краю рва сидел юноша и плакал. Христос подошел к нему и, коснувшись его кудрей, спросил: «Друг, о чем ты плачешь?». И Лазарь поднял к нему свои глаза и сказал: «Я был мертв, и Ты воскресил меня; так что же мне делать?»

— Хотите я вам открою одну тайну? — начал в другой раз Уайльд, находясь со мною у Эредиа; он отвел меня в угол салона, наполненного публикой,— одну тайну... но обещайте не рассказывать ее никому... Знаете, почему Христос не любил Свою мать? — Он сказал это на ухо, шепотом и точно стыдясь. Он сделал короткую паузу, схватил меня за руку, отпустил на шаг и, расхохотавшись, коротко бросил: «Потому что она была девой!!»

Позволю себе привести еще одну притчу, одну из тех странных притч, о которую способен споткнуться разум, и пусть каждый понимает, как хочет, противоречие, которое как будто даже не выдумано Уайльдом.

«... И вот в Палате Божьего суда воцарилось глубокое молчание. Душа грешника совсем нагая предстала перед Господом.

И Господь открыл Книгу жизни грешника:

— Поистине, жизнь твоя была исполнена зла: ты... — (далее следовало изумительное, чудесное перечисление грехов).* — А поскольку все это тобой сделано, я отправляю тебя в Ад.

* Запись этой притчи, сделанная им гораздо позже, является (это исключение) превосходной, а потому такими же качествами обладает и ее перевод, сделанный моим другом, А. Давре, в «Ревю Бланш».

— Ты не можешь отправить меня в Ад.

— Почему же Я не могу этого сделать?

— Потому что я прожил в нем всю свою жизнь. И тогда снова воцарилось глубокое молчание в Палате Божьего суда.

— Хорошо. Если Я не могу послать тебя в Ад, Я отправлю тебя на небо.

— Ты не можешь отправить меня на Небо.

— Почему же Я не могу этого сделать?

— Потому что я никогда не мог себе его представить. И снова воцарилось глубокое молчание в Палате Божьего суда.»*

Однажды утром Уайльд протянул мне статью, прося прочесть слова весьма недалекого критика, поздравлявшего его с тем, что «он умеет выдумывать красивые притчи, в которые он наряжает свои мысли»,

— Они воображают,— сказал Уайльд,— что все мысли рождаются в чистом виде... Они не понимают, что я могу мыслить только притчами. Скульптор совсем не стремится перевести свою мысль на язык мрамора; он сразу же мыслит в мраморе.

«На свете жил человек, который мог мыслить только в бронзе. И однажды у этого человека возникла мысль, мысль о радости, которая длится одно мгновение. Но во всем мире не осталось ни одного куска бронзы, ибо люди всю ее израсходовали. И человек почувствовал, что он сойдет с ума, если он не выскажет свою мысль.

И он подумал тогда о куске бронзы на могиле своей жены, о статуе, которую он изваял для украшения ее могилы, единственной женщины, которую он любил. То была статуя скорби,— скорби, которая наполняет целую жизнь. И человек почувствовал, что он сойдет с ума, если не выскажет свою мысль.

И вот он взял статую скорби, которая наполняет целую жизнь, разбил ее, перелил и создал из нее статую радости,— радости, которая длится одно мгновенье».

Уайльд верил в роковую судьбу художника и считал, что идея сильнее самого человека.

— Бывает,— говорил он,— два вида художников: одни приносят ответы, другие — вопросы. Необходимо знать, принад-лежишьли ты к числу тех, которые отвечают, или тех, которые спрашивают, ибо спрашивающий никогда не бывает тем, кто дает ответы. Существуют произведения, которые долго ждут и

* С тех пор, как Вилье де Лиль-Адан проговорился, все знают, увы! великую тайну церкви: чистилища не существует.

которых долгое время нe понимают; дело в том, что они принесли с собой ответы на вопросы, которые еще не были поставлены, ибо вопросы сплошь и рядом приходят неизмеримо позже ответов.

Он говорил еще:

— Душа рождается в теле старой: для того-то, чтобы ее помолодить, тело стареет. Платон — вот юность Сократа.

А потом три года мне не пришлось его видеть.

II

Здесь начинаются трагические воспоминания.

Упорные слухи, усиленно распространявшиеся вместе со слухами об его успехах (в Лондоне его играли сразу на трех театрах), приписывали Уайльду странные нравы, которые иные склонны были осуждать пока что одной улыбкой, а другие и вовсе не осуждали; при этом уверяли, что он их почти не скрывает, а сплошь и рядом даже выставляет напоказ; по отзыву одних — с храбростью, по другой версии — с цинизмом, по версии третьих — с намерением блеснуть. Полный удивления, я прислушивался к этим рассказам. Ничто за все время моего знакомства с Уайльдом никогда не давало никаких поводов для подозрений. И тем не менее многие из его прежних друзей из осторожности стали его избегать. Никто еще круто с ним не порвал, но встречами с ним больше не дорожили.

Необыкновенный случай снова столкнул наши пути. Это было в январе 1895 г. Я путешествовал; меня гнало мрачное настроение, я искал скорее одиночества, чем новизны мест. Погода была ужасная; из Алжира я сбежал в Блидах, собираясь уехать оттуда в Бискру. Покидая отель, от безделья или любопытства я взглянул на черную доску, куда заносились фамилии проезжающих. Что я вижу? Бок о бок с моей фамилией, почти задевая ее, стояло имя Уайльда... Я уже сказал, что в то время мучился жаждой одиночества: я взял губку и стер свое имя.

Еще не доехав до вокзала, я несколько усомнился, не заключал ли в себе этот поступок, известной доли трусости; в ту же минуту я вернулся назад, велел внести свои чемоданы и снова проставил свои имя на доске.

За три года, что мы не виделись (я не могу счесть свиданьем короткую встречу во Флоренции год тому назад), Уайльд несомненно изменился. Во взгляде его чувствовалось меньше мягкости; что-то хриплое в смехе, какое-то буйство в весельи.

Казалось, что он гораздо больше уверен в своем обаянии и меньше стремится добиться побед; он как-то осмелел, утвердился, вырос. Странная вещь,— он не говорил больше притчами; за те несколько дней, что я задержался в его обществе, мне не удалось у него вырвать ни одной сказки. С первых же слов я выразил удивление, что он в Алжире.

— Ах,— ответил он мне,— теперь я избегаю произведений искусства. Я хочу обожать одно солнце... Вы заметили, что солнце ненавидит мысль; оно всегда заставляет ее пятиться назад и отступать в тень. Вначале она обитала в Египте, но солнце завоевало Египет. Долгое время она прожила в Греции:

солнце завоевало Грецию, потом Италию, наконец Францию. В настоящее время все мысли оттеснены в Норвегию и Россию, куда никогда не приходит солнце. Солнце ревнует к произведению искусства.

Обожать солнце — это значило обожать жизнь. Лирическое обожание Уайльда становилось диким и страшным. Им водил какой-то рок; он не мог и не хотел от него уклониться. Казалось, что он прилагает все старания, все силы, чтобы преувеличить свою судьбу и довести себя до отчаяния. Он стремился к наслаждению так, как иные стремятся к исполнению долга. «Мой долг,— говорил он,— веселиться до ужаса». — Позже Ницше не вызвал у меня особого удивления, потому что мне пришлось слышать от Уайльда:

— Только не счастье! Никоим образом не счастье. Наслаждение! Всегда следует желать самого трагического...

Он ходил про улицам Алжира, а спереди, вокруг и сзади него сновала неподдающаяся описанию толпа обирал; с каждым из них он разговаривал, восторженно их разглядывал и горстями бросал им деньги.

— Надеюсь,— говорил он,— что мне удалось развратить этот город.

Мне пришли на ум слова Флобера, который на вопрос, какого рода слава его более всего соблазняет, отвечал:

— Слава развратителя.

Все это вызывало во мне чувство удивления, восхищения и страха. Я был осведомлен о пошатнувшейся репутации Уайльда, о его врагах, о нападках на него и о том мрачном беспокойстве, которое он прикрывал своим дерзким весельем.* Он заго-

* В один из последних алжирских вечеров Уайльд, видимо, задался целью ни о чем не говорить серьезно. Под конец я даже рассердился на его не в меру остроумные парадоксы.

— В вашей голове есть вещи получше всех этих шуток,— начал я; — сегодня вечером вы беседуете со мной, точно обращаясь к широкой публике. Вам следовало бы скорее говорить с публикой так, как вы умеете бесе довать со своими друзьями. Почему вы не написали ваших пьес лучше? Все, что у вас есть лучшего, вы высказываете на словах; почему вы так не пишете?

— Да,— воскликнул он с живостью,— пьесы мои совсем не хороши! Я не придаю им никакого значения... Но вы представить себе не можете, как они меня забавляют!.. Почти все они написаны на пари. «Дориан Грей» — тоже; я написал его в несколько дней, потому что один из моих приятелей стал уверять, что я никогда не смогу написать роман. Для меня писать — страшная скука- — И резко наклонившись ко мне: — Хотите,— проговорил он,— узнать великую драму моей жизни? Весь свой гений я вложил в жизнь; в свои произведения я вкладывал только талант.

Это было истинной правдой. Лучшее из написанного им не более, как слабый отзвук его блестящей беседы. У людей, его слышавших, чтение его произведений вызывает разочарование. «Дориан Грей» в момент зарождения был чудесной историей, неизмеримо превосходившей «Шагреневую кожу» и неизмеримо более знамена тельной. Увы, в написанном виде— подлинно неудачный шедевр! К самым очаровательным сказкам Уайльда примешано слишком много литературы; невзирая на все их изящество, в них слишком явно сказывается нарочитость: прециозность и эвфуизм заслоняют красоту их первоначального замысла; в них чувствуешь и не можешь перестать чувствовать три этапа их зарождения; первая мысль была очень красива, проста, глубока и несомненно значительна; какая-то скрытая необходимость крепко связывала их части; но на этом его дар останавливается; развитие частей произведено искусственным образом, они не составляют единого организма; и когда позже Уайльд начинает отделывать фразы, стараясь обработать свою вещь, он невероятно перегружает ее всякого рода кончетти, мелкими забавно-странными выдумками, обрывающими всякое волнение, так что блестки, лежащие на поверхности, скрывают от ума и от взгляда глубину основной эмоции.

ворил о возвращении в Лондон; маркиз К. его оскорблял, звал обратно, обвинял в бегстве.

— Но если вы возвратитесь, что тогда будет? — спросил я. — Вы знаете, чем вы рискуете?

— Такие вещи знать не полагается... Мои друзья изумительные люди: они мне советуют быть осторожным. Осторожным! Но разве я могу быть осторожным? Это значило бы пойти назад. Я должен зайти так далеко, как только смогу. Но я не могу идти дальше... Что-то должно случиться, что-то совсем иное...

На следующий день Уайльд уехал.

Остальное извести». «Что-то совсем иное» оказалось hard labour — каторжными работами.*


* Я ничего не выдумал, ничего не видоизменил в последнем из приводимых мной разговоров. Слова Уайльда еще живут у меня в памяти, я чуть было не сказал: в ушах. Я не могу сказать, что Уайльд уже тогда отчетливо видел перед собою тюрьму; я утверждаю однако, что яркий театральный эффект, поразивший и потрясший Лондон,— эффект, внезапно превративший Оскара Уайльда из обвинителя в обвиняемого, не вызвал в нем, строго говоря, ни малейшего удивления. Газеты, пожелавшие видеть в нем всего только шута, бесцеремонно извратили характер его защиты и лишили ее всякого смысла. Возможно, что когда-нибудь, но еще не скоро, уместно будет очистить от грязи весь этот гнусный процесс.

III

Немедленно по выходе из тюрьмы Оскар Уайльд приехал во Францию. В Берневале, маленькой незаметной деревеньке, в окрестностях Дьеппа, поселился некто Себастиан Мельмот;

это был он. Так как из всех его французских друзей я видел его последним, мне захотелось теперь увидеться с ним первым. Едва только я раздобыл его адрес, как поспешил к нему.

Я приехал около полудня, без предупреждения. Мельмот, которого сердечное расположение Т. довольно часто отзывало в Дьепп, должен был вернуться вечером. Он вернулся только к полуночи.

Зима еще не кончилась. Время стояло холодное, погода отвратительная. Весь день я бродил по пустынному пляжу, в упавших чувствах, мучаясь скукой. Как мог Уайльд выбрать для жительства Берневаль? Мрачное место.

Настала ночь. Я зашел уговориться о комнате в гостиницу, ту самую, где проживал Мельмот, единственную во всем поселке. В гостинице, чистой, приятно расположенной, проживало несколько невзрачных постояльцев, безобидных статистов, с которыми мне предстояло сесть за стол. Незавидное общество для Мельмота!

По счастью со мной оказалась книга. Мрачный вечер; одиннадцать часов... Я не хотел уже больше ждать, как вдруг я услышал, что подкатила коляска... Мосье Мельмот приехал.

Мельмот совсем окоченел от холода. Он потерял в дороге свое пальто. Перо павлина, принесенное ему накануне слугой (зловещая примета), предрекло ему несчастье; хорошо еще, что не случилось ничего худшего. Но его бьет дрожь, и вся гостиница хлопочет, согревая ему грог. Он едва заметно здоровается со мной. Перед посторонними, по крайней мере, он не хочет выказывать своих чувств. Мое волнение тоже немедлент но стихает, едва я заметил, что Себастиан Мельмот до неотличимости похож на того Оскара Уайльда, каким я его некогда знал: не на буйного лирика Алжира, а на кроткого Уайльда, еще не пережившего катастрофы. Казалось, я был перенесен не на два, а на четыре-пять лет тому назад; тот же томный взгляд, тот же резвый смех, тот же голос...

Он снял две комнаты, лучшие в гостинице, и велел их обставить по своему вкусу. На столе множество книг; он разыскал среди них мои «Яства земные», недавно вышедшие в свет. В тени, на высоком цоколе, красивая готическая мадонна.

И вот мы сидим у лампы; Уайльд пьет маленькими глотками свой грог. Теперь, когда он лучше освещен, я замечаю, что кожа на лице у него покраснела и огрубела; руки огрубели еще больше, хотя на них появились прежние перстни; в один из них

(это тот, который он особенно любит) вставлен вращающийся

египетский скарабей из ляпис-лазури. Зубы у него ужасно

испортились. ; Мы болтаем. Я заговариваю о нашей последней встрече в

Алжире. Я спросил, помнит ли он, что уже тогда я почти предсказал ему катастрофу.

—— Не правда ли,— сказал я,— вы ведь, в общем, себе представляли, что вас ожидает в Англии; вы заранее знали об опасности и бросились в нее, очертя голову?..

(Здесь, пожалуй, лучше всего будет переписать те листки, куда я вскоре занес все, что вспомнил из его беседы.)

— О, конечно, конечно! я знал, что произойдет катастрофа:

. та ли, другая ли, но я все равно ее ожидал... Дело неизбежно должно было кончиться таким образом. Подумайте сами: идти дальше не представлялось возможным; продолжаться это тоже не могло. Вот почему, вы сами поймете, все это должно было кончиться. Тюрьма меня в корне переменила. Я учитывал в ней эту сторону,— Бози* ужасен; он не может этого понять; он не может понять, почему я не возвращаюсь к прежнему образу жизни; он обвиняет других в том, что меня подменили... Но никогда не следует возвращаться к прежнему образу жизни... Моя жизнь подобна произведению искусства; художник никогда не повторяет дважды одного и того же, если только у него не было неудачи. Моя жизнь до тюрьмы удалась мне как нельзя лучше. Сейчас это нечто вполне законченное.

Он закурил папиросу.

—Публика до такой степени жестока, что она всегда судит О человеке только на основании его последнего поступка. Если бы я сейчас вернулся в Париж, на меня смотрели бы только как на... преступника. Я не хочу появляться, не написав предварительно драмы. А до тех пор пусть меня оставят в покое. — И он внезапно прибавил: — Не правда ли, я отлично сделал, при-|ехав сюда? Друзья желали, чтобы я отправился отдыхать на лог, потому что вначале я чувствовал большую усталость. Но я их попросил отыскать для меня на севере Франции какой-нибудь маленький пляж, где бы я никого не видел, где было бы очень холодно и где почти не бывает солнца... А? не правда ли, я отлично сделал, приехав жить в Берневаль? — (Вокруг нас бушевало ненастье).

—Здесь все очень добры со мной. В особенности священник. Я очень люблю здешнюю церковь. Подумайте, она посвящена Богоматери Радости! Каково! Разве это не восхитительно? И

* Лорд Альфред Даглас.

сейчас мне кажется, что я никогда не смогу покинуть Берневаль, так как сегодня утром священник пообещал отвести мне постоянное место в хоре!

«А таможенные чиновники! Они здесь ужасно скучали; я спросил их, есть ли у них какое-нибудь чтение; я им теперь ношу все романы Дюма-отца... Не правда ли, мне следует здесь остаться?

А дети? Ах, они меня обожают! В день юбилея королевы я устроил большой праздник, огромный обед, и пригласил сорок школьников — всех, всех, во главе с учителем, чтобы почтить королеву! Не правда ли, это поистине восхитительно?.. Вы знаете, я очень люблю королеву. Я всегда вожу с собой ее портрет. — И он показал мне приколотый булавкой к стене невозможного вида портрет работы Николсона.

Я встаю, чтобы на него посмотреть; рядом — небольшой книжный шкаф; с минуту я разглядываю книги. Мне хотелось бы заставить Уайльда поговорить со мной серьезнее. Я снова сажусь и не без робости осведомляюсь, читал ли он «Записки из Мертвого Дома». Он не дает прямого ответа и произносит:

— Русские писатели люди совершенно изумительные. То, что делает их книги такими великими, это — вложенная в их произведения жалость. Не правда ли, прежде я очень любил «Мадам Бовари»; но Флобер не пожелал допустить жалость в свои создания, и это их сузило и замкнуло в себе; жалость — это та сторона, которая раскрывает произведение, то, благодаря чему оно кажется нам бесконечным. Знаете ли, Деаг, одна лишь жалость помешала мне покончить с собой? Да, в течение первых шести месяцев я был ужасно несчастлив, так несчастлив, что мне захотелось себя убить; меня удержало то, что наблюдая там всех остальных, я увидел, что они также несчастны, как я, и я почувствовал жалость. О, dear, жалость — это замечательная вещь; но я не знал ее прежде. — (Он говорил почти шепотом, без всякого возбуждения.) — Достаточно ли хорошо вы поняли, какая замечательная вещь жалость? Что до меня, то я каждый вечер благодарю Бога — да, да на коленях — благодарю Бога за то, что он позволил мне ее узнать. Ибо в тюрьму я вошел с каменным сердцем, думая только о наслаждении, теперь же мое сердце окончательно надломалось; в мое сердце вступила жалость, и я понял теперь, что жалость есть самая великая, самая прекрасная вещь из всех существующих на свете... Вот почему я не негодую на тех, кто меня осудил, да и ни на кого на свете; ведь без них я никогда бы не узнал ничего подобного. Бози пишет мне чудовищные письма; он говорит, что не понимает меня; он не понимает, почему я не негодую на всех; о говорит, что меня все ненавидят... Нет, он меня не понимает; он не может больше меня понять. Я это ему повторяю в каждом письме; мы не можем

двигаться по прежнему пути; у него своя дорога (и она прекрасна), у меня — своя. Его путь — это путь Алкивиада; мой нынешний путь — это путь святого Франциска Ассизского. Вы знакомы с святым Франциском Ассизским? Ах, это замечательно, замечательно! Хотите доставить мне огромное удовольствие? Пришлите мне лучшее из всех, какие вы знаете, жизнеописание св. Франциска Ассизекого!..» Я пообещал; он заговорил снова:

— Да, впоследствии директором нашей тюрьмы сделался один очаровательный, ах, в полном смысле слова очаровательный человек, но первые шесть месяцев я был ужасно несчастлив. В то время комендантом тюрьмы был один очень злой еврей, отличавшийся большой жестокостью, потому что у него не было ни капли воображения. — Эта последняя фраза, произнесенная очень быстро, вышла необыкновенно смешной; я расхохотался, он — тоже, и, повторив ее, он стал продолжать:

— Он не знал, что придумать для того, чтобы нас заставить страдать... Вы сейчас сами увидите, что у него не было ни капли воображения... Следует заметить, что в тюрьме разрешается выходить на воздух на один час в день; люди ходят гуськом по кругу, и им строжайше воспрещено разговаривать. Сторожа наблюдают за вами, и на нарушителя правил налагаются суровые наказания. Людей, в первый раз попадающих в тюрьму, можно узнать по тому признаку, что они не умеют говорить, не шевеля губами... Прошло шесть недель с тех пор, как я ( попал в заключение, и я никому еще не сказал ни единого , слова,— никому. Однажды вечером мы ходили гуськом, как я уже говорил, совершая часовую прогулку; вдруг я слышу, что сзади кто-то произнес мое имя; это был заключенный, шедший ; сзади меня; он сказал: «Оскар Уайльд, мне вас очень жаль, вы должно быть страдаете гораздо сильнее нас». Я сделал над собой невероятное усилие, чтобы меня не заметили сторожа (мне показалось, что я падаю в обморок), и ответил, не оборачиваясь: «Нет, мой друг; все мы страдаем одинаково». В этот день во мне уже не было желания покончить с собой. «Мы разговаривали таким образом в течение нескольких дней. Я узнал его имя, чем он занимается. Его звали П...; это был великолепный малый. Ах, великолепный!.. Но я не умел еще говорить, не шевеля губами, и в один прекрасный вечер мы

услышали: «С. 33! (С. 33 — это был я) — С. 33 и С. 48, выйдите из рядов!» — Мы вышли из рядов, и сторож сказал: «Вы будете отправлены к господину дирр-ректору!» — А так как жалость уже вошла в мое сердце, то я боялся исключительно за моего товарища; я, напротив, был счастлив пострадать за него. Но директор оказался человеком прямо-таки ужасным; он велел привести П... первым, желая допросить нас отдельно; надо заметить, что наказание для того, кто заговорил первым, и для того, кто стал отвечать,— не одно и то же; наказание для того, кто первый заговорил, в два раза тяжелее, чем для ответившего; обычно первый получает две недели карцера, второй — только неделю. И вот директор пожелал установить, кто из нас заговорил первый. Само собой разумеется, П..., поистине великолепный малый, заявил, что это он. Но когда директор вызвал потом на допрос и меня, то я понятно тоже сказал, что заговорил я. Тогда директор побагровел: он ничего в этом не мог понять: — Но П... -мне тоже заявил, что он начал первый! Ничего не могу понять!..

Подумайте, dear! Он ничего не мог понять! Он был в большом замешательстве и произнес: — Но я посадил того на две недели... — и потом прибавил: — Ну, что ж? Если так, мне придется дать каждому из вас по две недели. — Разве это не замечательно? Этот человек был абсолютно лишен воображения. — Уайльда страшно развеселил его собственный рассказ;

он расхохотался и стал с наслаждением продолжать.

— Естественно, что по истечении двух недель мы еще сильнее, чем прежде, стали испытывать желание поговорить. Вы не знаете, до какой степени могло быть сладким сознание, что каждый из нас страдал за другого. Мало-помалу — нельзя же каждый день попадать в одни и те же ряды — мне удалось поговорить со всеми остальными заключенными; да, со всеми, со всеми! Я узнал имя каждого из них, истории их преступления, сроки освобождения... Каждому из них я говорил: «Когда вы выйдете из тюрьмы, первым делом постарайтесь сходить на почту: там будет денежный пакет на ваше имя». И вот вышло, что я и теперь поддерживаю с ними знакомство, потому что я их очень люблю. Среди них встречаются просто-таки прелестные люди. Поверите ли, трое из них уже успели здесь меня навестить! Не правда ли, это просто-таки поразительно?..

Чиновник, заместивший дрянного директора, был необычайно очаровательный человек, ах, замечательный, исключительно любезный со мной... Вы не можете себе представить, какую поддержку оказала мне в тюрьме постановка «Саломеи» в Париже, пришедшаяся как раз на это время. У нас все совершенно забыли, что я литератор! Но когда люди увидели, что моя пьеса пользуется успехом в Париже, раздались голоса:

«Скажите! Странно; оказывается, у него есть талант». После этого мне позволили читать все книги, какие я пожелаю.

Вначале мне показалось, что мне доставит 0(>обенное удовольствие греческая литература. Я попросил себе Софокла, но не мог найти в нем никакой прелести. Тогда я подумал об отцах церкви, но и они меня не заинтересовали. Вдруг мне пришел в голову Данте; о, да, Данте! Я стал читать Данте каждый день, по-итальянски; я прочел его целиком; но ни «Чистилище», ни «Рай» не показались мне написанными для меня. Я главным образом читал «Ад»; как мне было его не любить! Вы понимаете? Ведь мы тогда были в аду. Ад — это ведь наша тюрьма...» В тот же вечер он мне пересказал наброски своей драмы «Фараон» и интереснейшую притчу об Иуде.

На следующий день он свел меня в прелестный домик в двухстах метрах от гостиницы, который он снял и начал обставлять. Он хотел писать в нем свои драмы: сначала «Фараон», а потом «Ахав и Изабель» (он произносил «Изабель»), которые он мне чудесно рассказывал.

Коляску, в которой я уезжал, уже заложили. Уайльд уселся рядом со мной, чтобы меня немного проводить. Он снова заговорил о моей книге, похвалил ее с какой-то едва уловимой недомолвкой. Наконец, коляска остановилась. Он попрощался со мной, стал выходить и вдруг прибавил:

— Послушайте, dear, мне хочется взять с вас одно обещание. «Яства земные» — хороши... очень хороши... Но, dear, обещайте мне на будущее время никогда не писать «Я».

И так как по моему виду заметно было, что я его не совсем понял, он добавил: «Видите ли, в искусстве нет места для первого лица».

IV

По приезде в Париж я отправился к лорду Альфреду Дагласу сообщить ему вести об Уайльде. Он заявил мне:

— Все это до крайности смешно. Уайльд совершенно неспособен переносить скуку. Я отлично знаю его: он пишет мне каждый день; со своей стороны, я тоже держусь мнения, что ему следует сначала закончить свою пьесу; потом он снова ко мне приедет; он никогда не создавал ничего путного в одиночестве; он нуждается в том, чтобы его постоянно развлекали. Именно возле меня им было написано все лучшее, что у него есть. Впрочем, взгляните на его последнее письмо... — Лорд Альфред достал его и прочитал. В письме Уайльд умолял Бози позволить ему спокойно закончить своего «Фараона», а затем действительно заявлял, что по окончании пьесы он приедет и снова будет с ним видеться; письмо заканчивалось следующей тщеславной фразой:«... и тогда я снова стану королем жизни (the King of Life)».

V

Вскоре затем Уайльд переехал в Париж.* Пьеса его осталась ненаписанной, да никогда и не могла быть написанной. Общество знает, как взяться за дело, когда ему нужно устранить человека, и находит средства более тонкие, чем смерть... За два года Уайльд слишком много страдал и к тому же слишком пассивно. Воля его была сломлена. В первые месяцы он мог еще поддаваться иллюзии, но вскоре сложил оружие. Это было своего рода отречение от власти. В его рухнувшей жизни не осталось ничего, кроме скорбного отзвука того, чем он был еще так недавно: минутная потребность доказать, что он еще мыслит; остроумие, но какое-то выисканное, натянутое, поношенное. С тех пор я видел его только дважды.

Однажды вечером, на бульварах, прогуливаясь с Г..., я услышал, что меня окликают по имени. Оборачиваюсь — это Уайльд. О, как он переменился!.. «Если я появлюсь прежде, чем напишу свою драму, люди будут видеть во мне только каторжника», сказал он мне в свое время. Он явился без драмы, а так как двери некоторых домов для него закрылись, то он не пожелал показываться нигде; он стал бродяжить. Друзья несколько раз старались прийти ему на помощь; пускались на хитрости; его увозили в Италию... Уайльд вскоре ускользал и принимался за старое. Кое-кто из людей, оставшихся ему верными дольше всех, мне часто повторял, что «с Уайльдом уже неудобно встречаться», а потому, должен сознаться, я был слегка смущен, столкнувшись с ним в месте, где проходило множество публики. Уайльд сидел за столиком на террасе кафе. Он заказал для Г... и для меня два коктейля... Я собирался было сесть лицом к нему, то есть так, чтобы повернуться спиной к прохожим, но Уайльд не одобрил такого намерения, полагая, что оно вызвано ложной скромностью (увы! он не совсем заблуждался):

— О, нет, сядьте тут, рядом со мной,— сказал он, указывая на соседний стул; — я теперь так одинок!

Уайльд все еще был недурно одет; но шляпа его уже не имела прежнего блеска, воротничок неизменного фасона не отличался былой чистотой; рукава его сюртука слегка обтрепались.

* Представители его семьи гарантировали Уайльду отличные условия существования, если он согласится взять на себя некоторые обязательства, в том числе согласится никогда больше не встречаться с лордом Альфредом. Он не смог или не пожелал связать себя.

— Когда я, в минувшие годы, встречал Верлена, я не краснел за него,— начал он в каком-то приливе гордости. — Я был богат, весел, увенчан славой, но я чувствовал, что для меня было честью показаться в его обществе даже тогда, когда он бывал пьян... — Затем, видимо боясь наскучить Г..., он резко переменил тон, попробовал острить, шутить и впал в мрачность. В этом месте воспоминания мои делаются гнетуще-тягостными. Наконец Г... и я поднялись. Уайльд настоял на том, чтобы самому заплатить за напитки. Я собирался уже с ним проститься, когда он отвел меня в сторону и неразборчивым шепотом произнес:

— Послушайте, мне хотелось вам сказать... что я сейчас буквально не имею ни копейки...

Несколько дней спустя я свиделся с ним в последний раз. Мне хотелось бы привести из нашего разговора одну только фразу. Он говорил мне о своих невзгодах, о невозможности продолжать, вернее, даже начать работать. Я с грустью напомнил ему о зароке, который он налагал на себя, не являться в Париж до того, как окончит пьесу.

— Ах, зачем,— заговорил я,— вы так скоро покинули Берневаль, где вы дали себе слово засесть надолго? Я не хочу сказать, что я вас за это виню, но...

Он перебил меня, положив на мою руку свою и посмотрев на меня одним из самых мучительных своих взглядов:

— Не надо,— сказал он,— винить ч ел о века, которого сразил удар.

Оскар Уайльд умер в маленькой невзрачной гостинице на улице Де-Бо-з-Ар. Семь человек было у него на похоронах; но не все они проводили до конца погребальное шествие. На гробу были цветы и венки; один из них, как мне передавали, был украшен надписью; то был венок от хозяина гостиницы; на нем можно было прочесть: МОЕМУ ПОСТОЯЛЬЦУ.

В конце жизни Оскар Уайльд говорит и мыслит как святой, это мученик в христианском смысле этого слова. Я это знаю, поскольку со схожими размышлениями встречалась у святых отцов, но что более важно, я так чувствую, и мне кажется, что не ошибаюсь. Да и с Христом себя невольно отождествляет, просто скромность мешает ему в этом себе самому и вслух признаться.

0

6

Как всегда, к моему сожалению, я только на финишной прямой подключаюсь к нашей программе. Дочитываю Дориана. Пытаюсь шире рассмотреть не только Уайльда, но и английскую литературу в целом. Виктория, сколько всего интересного вы даете! Безмерно вам благодарна. Мне понравился опыт рассматривания картин на прошлой встрече и предложенная вами художница Ромейн Брукс удивительна. Четкость линий, минимализм, самое главное выдано в изящной манере - очень стильно. Мне кажется, если бы она была дизайнером дома моды, её коллекции были бы очень стильными, унисексуальными,  запоминающимися и неповторимыми.
Я начинаю чувствовать вкус к миру изобразительного искусства. Какие-то картины кажутся отвратительными, а какие-то зачаровывают. Чувствуешь стиль одного художника и влияние на него эпохи или наставника. Это так интересно. Раньше это было для меня закрыто.
Я услышала объявление о поэтических вечерах в библиотеке им. Петра Комарова. Они проходят раз в месяц по четвергам в 18.30. В те же дни, что и мы встречаемся. Так удивительно! Это встречи, где участники читают стихотворения авторов или собственные на заданную тематику. У них есть страничка вконтакте. А услышала про них на Маяке.
До чего же у Оскара красивый язык. Читаешь, и будто соловьи тебе в уши поют. Одна фраза перетекает в другую, как струю воды в фонтане. Всю книгу можно разобрать на афоризмы..

0

7

Привет, Маша. Рада, что ты в том же настрое. Это главное!  Рада, что понравились дополнительная литература.

Предлагаю нашим уважаемым участникам посмотреть еще два ролика. Очень интересные. Полностью посвящены исследованию личности Оскара Уайльда. Рассказывает замечательный литературовед Андрей Аствацатуров.
https://www.youtube.com/watch?v=hJbL6BF8zBw

https://www.youtube.com/watch?v=hJbL6BF8zBw

Кстати, смотрели ли вы фильм об Оскаре Уайльде “Уайльд” с участием блестящего Стивена Фрая в роли Оскара Уайльда? Смотреть всем очень рекомендую.

http://www.cinemaxx.de/art/film/43130_szene_gross_05.jpg
Стивен Фрай ( в роди Оскара Уайльда) и Джуд Лоу (в роли Дугласа)

***

Пройти мимо фильма “Портрет Дориана Грея” с участием Патриса Александера (1977) просто недопустимо.
http://s5.afisha.net/Afisha7Files/UGPhotos/090603183547/090604130238/p_f.jpg
Патрис Александер в роли Дориана Грея

Очень красивый артист. В нем, в его внешности воплощена самая суть книги: красота - это главное.

0

8

А. Аствацатуров (о нем выше) в лекции говорит, что в 20 веке многие писатели в Россиии подражали Оскру Уайльду.
Сравните:
http://pbs.twimg.com/media/B6wiEmWIAAAPws9.jpg
Оскар Уайльд

http://kak.znate.ru/pars_docs/refs/42/41406/41406-102_1.jpg
Игорь Северянин (1887 — 1941)


И вот еще один портрет Оскара Уайльда понравился. Написано, что Оскар Уайльд очень любил портретироваться, постоянно искал художников, чтобы быть запечатлённым. Но эту информацию надо проверить, хотя удивительного ничего нет.
http://www.luzcultural.com/wp-content/uploads/2014/05/Oscar-Wilde-por-Harper-Pennington.jpg
Harper Pennington, Portrait of Oscar Wilde (1884)

0

9

Виктория, я смотрела фильм об Уайльде, с наслаждением посмотрю экранизацию книги.
Да, сходство и правда удивительное между портретами! Мне кажется, Стивен Фрай очень подошел на роль Оскара и внешне и по игре. Джуд Лоу тоже в своей стихии - такой стервозный красавчик..

0

10

Да, Маша. Стивен Фрай и Джуд Лоу (“Талантливый мистер Рипли”) - мои любимцы.

Девочки, участницы клуба!
Я вас жду 26 февраля 2015 года в 18.30 по тому же адресу.
Соня звонила, сказала, что придет. Может, будет еще гость.
Как всегда, волнуюсь.)))
Если у вас вопросы есть к теме, пожалуйста, запишите. Не забудьте телефоны.
До встречи!

0

11

Кстати, о художнике Джованни Болдини речь шла на встрече:

http://artist-gallery.ru/uploads/posts/2012-10/4a6e36500497836a4835b3d39ec7f38d.jpg

Портрет поэта,  графа Робера де Монтескье

.............................................

Здесь фейерверк блестящих картин Болдини. Смотрятся на одном дыхании. Великолепно!

0

12

Вика, спасибо за столь интересную информацию.
Читаю Портрет , а из головы не выходит Исповедь. Не думала, что она оставила во мне такой след, у нас по ней была отличная встреча, на которой я столько для себя открыла! Ощущение такое, что смотришь на удивительную , чувственную жизнь , но ты же знаешь каким кошмаром все закончится. И постоянно ощущение- вопрос : оно этого стоит? Как часто этот вопрос возникает на наших встречах... Похоже главная свобода человека - в ЭТОМ выборе , чем и за что ты готов заплатить. 
Из английской литературы давно собиралась прочитать " Бремя страстей человеческих" Моэма, но дочитать не успею.

0

13

Привет, Лена! Почему ты взялась за чтение Моэма? Может быть, тобой двигает желание глубже понять Уайльда в контексте английской литературы?  Мной – однозначно да. Готовясь к встрече, прочитала новеллу Томаса Гарди “Три незнакомца” и роман американского писателя Скотта Фицджеральда “Великий Гетсби” (все ж англоязычный автор, к тому же – все со всем связано в итоге)) . Начала Питера Акройда “Завещание Оскара Уайльда”. Тоже не успеваю дочитать. У меня есть страстное желание охватить как можно больше литературы, связанной с Англией. Просмотрела статьи в Википедии “Английская литература” и “Английская архитектура”. Столько всего интересного! Только это по-настоящему поддерживает мой интерес к жизни.

0

14

Вика, Моэма начала читать еще до Уайльда, была под впечатлением от передачи Познера и Урганта " Путешествие по Англии". У меня было какое-то свое представление об англичанах, и Оскар Уалйльд мне почему-то казался не типичным их представителем. После просмотра передачи, я увидела другую сторону Англии и ее представителей, их чувственность и тонкость. Захотелось узнать корни этих черт. Вот этим был обусловлен мой выбор.
Вчера посмотрела фильм " Оскар Уайльд" , возник вопрос- зачем нам, обычным "средним" людям узнавать об этом? Первое что приходит в голову, по аналогии с психоанализом, чтобы понять психику человека , необходимо изучать психопатологию. Вот с этим вопросом я приду на встречу. И конечно же со своим вариантом ответа.

0

15

Хорошо, Лена. С интересом жду тебя!

0

16

Спасибо большое всем за встречу! Я как всегда напиталась новой информацией, эмоциями и чувствами. Новым понимание автора и книги для себя. Откровенно говоря, мне не хватает на встречах мнения Светланы, я скучаю по её эмоциональности, откровенности и необычному, шокирующему подходу к произведению.
Хочу просить прощения у Павла. Простите, мне стыдно за мое высокомерие и нетерпение. Как сказала верно Виктория, нужно уметь слушать другого, для этого нужно усмирить свою гордыню и постараться. Чего я не сделала, хотя так благодарна нашему идейному вдохновителю именно за терпение, проявленное к моей необразованности и посредственному самовыражению. Спасибо, что присутствовали, помогли мне много узнать о себе нового и внесли разнообразие в наш устоявшийся коллектив, буду рада вам на следующей встрече.
Мне очень понравилось как открылась перед нами Соня. Это было неожиданно и то, о чем ты говоришь - интересно.
Елену благодарю за дельные житейские советы и ответы на вопросы, которые мне хотелось задать вам весь этот месяц. Поверьте,мне важно знать на них ответы не из любопытства и из приобретения опыта для своей жизни. Спасибо за откровенность.
Виктория, благодарю вас за теплый прием и отличную организацию вечера. Задания клуба наполняют мою жизнь высоким смыслом. Это для меня большая ценность и я вам за это очень признательна. Мне в очередной раз грустно, что я не успела рассмотреть ваши произведения.

0

17

Маша, большое спасибо за теплые слова, за страстность и насыщенность, с которой ты пишешь. Если клуб  наполняет смыслом —  для меня это самая лучшая похвала.  Так как я всегда мучаюсь от всеобщей бессмысленности жизни, обдумывать смыслы, искать смыслы, создавать конкретный смысл составляет одну из целей моей жизни, и это интересно, что  ты это отметила. 

О Свете я вот что думаю. Маша, если у тебя подлинная потребность знать мнение Светы по вопросам книг или еще по  каким-либо, то, мне кажется, не будет ничего плохого, если ты просто позвонишь ей и поговоришь, или зайдешь в институт.  Я уверена, она будет очень этому рада. Ведь мы иногда не решаемся проявить инициативу, что-нибудь придумать эдакое,  нестандартное, а  в этом только плюс для человека, и можно позволить себе быть более творческим в установлении отношений с другими людьми.  Для  Светы двери клуба и форума всегда открыты! Хотя я и сожалею,  что не могу его сделать идеальным местом для всех, я также считаю, что каждый из нас может расширять творческую деятельность вокруг себя: пригласить друга на чашку чая и книгу,  что-нибудь организовать  свое, лекцию, семинар, прогулку, поход в музей,  и пригласить тех людей, с кем было  бы приятно встретиться. Я только - за.

Теперь на счет умения слушать. Об умении слушать я говорила для всех участников и для себя тоже. Каждому в нашем клубе не мешает осознать, насколько он совершенный  и приятный собеседник, не мечтает ли он втайне, чтобы другой скорее закончил свою речь, чтобы высказаться самому. Нужно стараться излагать мыли кратко, лаконично, сжато, максимально интересно, конкретно, ближе к своему собственному опыту, своим чувствам ( о чем говорил лорд Генри – интересны чувства мыслящего человека), нужно чувствовать, когда ты перебарщиваешь с количеством сказанного, с общими “мёртвыми” формулировками, расплывчатыми рассуждениями, отмечать эмоции другого человека на свою речь, не заскучал ли он. Нужно отдавать себе отчет, не умничаешь ли ты, не пытаешься ли выглядеть в глазах других значительным ( а это обычно скучно слушать), действительно ли твое выступление продиктовано желанием принести пользу другому.  Люди устроены эгоистично, к сожалению, и внимание которое требуется нам, не в меньшей степени нужно и другим. Клуб учит наступать на горло собственному эгоизму.


Уважаемые участники клуба! Эту тему об Оскаре Уайльде предлагаю расширить темой декаданса (чтобы не множить темы). Любая информация, которую встретите по теме, просьба, помещать сюда. Я тоже буду расширять эту тему по возможности. Оскар Уайльд пусть ассоциируется у нас с декадансом.   

.......................................
Чтобы получать уведомления с форума, ставьте галочку после каждого написанного вами и еще не отправленного сообщения.

0

18

Виктория Касьянова написал(а):

Ромейн Брукс и Альфред Дуглас
Пять великолепных картин и заметка о том,  какое отношение Брукс имеет к Оскару Уайльду

Дуглас встречался с ней, да. Но это точно 1897 год! Это 1902 год!!! Как раз в той биографии, что вы скинули, написано, что "Джон Брукс ввел Ромейн в общество лондонской богемы, где она познакомилась с лордом Альфредом Дугласом — любовником Оскара Уйальда, из-за которого несчастный поэт угодил в каторжную тюрьму!" А за Джона она вышла замуж как раз в 1902 году. 

С Дугласом была очень непродолжительная связь..а википедия вообще подвела, там написано, что они встречались с 1907 по 1910, хотя это полная чушь. Зато если читать в википедии про Ромейн там написано, что с Дугласом она была помолвлена всего несколько недель, потом они расстались. И эта информация верна, по той причине, что Дуглас потом женился...Я просто уже не один год интересуюсь его биографией, поэтому все эти даты выучила наизусть уже))

0

19

Дуглас встречался с ней, да. Но это точно 1897 год! Это 1902 год!!!

))) Здравствуйте, Маша! Это не 1897, а 1902 год? Тогда это меняет дело. Не так “больно” для Оскара Уайльда, если бы в это время он был жив.  Неожиданно Вы к нам присоединились. Вы откуда? Почему интересуетесь Оскаром Уайльдом?

Я недавно познакомилась с творчеством Гуго фон Гофмансталя, писателем, теоретиком декаданса. Нашла его статью, посвященную Оскару Уайльду. Вам тоже может быть интересно. Буду рада, если вы присоединитесь к обсуждению наших книг. Пишите об Оскаре Уайльде. Я с интересом подключусь к обсуждению.

Гуго фон Гофмансталь. Себастьян Мельмот. (Статья об Оскаре Уайльде).

СЕБАСТЬЯН МЕЛЬМОТ

Это имя было маской, под которой Оскар Уайльд скрыл свое искаженное
тюрьмой и отмеченное печатью приближающейся смерти
лицо, чтобы протянуть еще несколько лет в полной безвестности.
Ему было суждено прожить три жизни: как Оскару Уайльду, как
арестанту С-33 и как Себастьяну Мельмоту. Первое имя — символ
блеска, высокомерия, соблазна. От второго веет ужасом того
клейма, которое общество выжигает каленым железом на голом
плече человека. Третье — имя некоего призрака, полузабытого
персонажа Бальзака. Три имени — три маски: первая — высокий
благородный лоб, сочные губы, влажные, обольстительные и
дерзкие глаза: лицо Бахуса. Вторая — железная маска с отверстиями
для глаз, в которых застыло отчаяние. Третья — нищенское
домино, взятое напрокат в костюмерной, дабы скрыть от людских
глаз медленное умирание плоти. Оскар Уайльд блистал, очаровывал,
оскорблял, обольщал, предавал, и его предавали, ранил других
в самое сердце, и его ранили не менее метко. Оскар Уайльд
написал трактат об упадке лжи, написал «Балладу Редингтонской
тюрьмы» и письмо из этой тюрьмы, озаглавленное «De profundis».
Себастьян Мельмот уже ничего не писал; он бродил по парижским
улицам, умер и был предан земле.
Ныне же имя Себастьяна Мельмота, чей нищенский гроб
провожало в последний путь лишь пять человек, известно всему
свету. Ныне все судачат о том, чем он жил, что делал и как страдал.
Ныне все знают, что он в каком-то жалком сарае день за днем
раскручивал своими.тонкими, сбитыми в кровь пальцами старые
корабельные канаты на паклю. Все только и говорят об ужасном
чане с вонючей водой, в которой все заключенные мылись по очереди
и Оскар Уайльд — последним, потому что он и на самом деле
был среди них последним человеком. «Оскар Уайльд, — едва
слышно сказал кто-то за его спиной, когда их всех вывели на прогулку
в тюремный двор, — Оскар Уайльд, я понимаю, что вы страдаете,
наверное, больше всех нас». И даже эти слова, сказанные в
спину Уайльду кем-то из арестантов, теперь стали известны всем.
Они — часть некой легенды, которая таит в себе чудо, то самое
чудо, которое творит жизнь, если ей вдруг вздумается опоэтизировать
чью-то судьбу.
Но при этом говорят: «Какой поворот судьбы!» Или: «Оскар
Уайльд? Кем он был прежде, и кем он стал потом»... Говорят об
эстете, который переродился и даже стал глубоко верующим христианином.
Люди привыкли связывать с романтиками определенные
представления, а привычное очень любят повторять. Не стоит
этого делать. Во-первых, потому, что эти представления, скорее
всего, и изначально были не совсем верны, а во-вторых, потому,
что жизнь меняется, и бессмысленно делать вид, будто ее обстоятельства
вращаются по кругу. На самом деле они не возвращаются,
а возникают вновь и вновь, бесконечные в своем разнообразии
и своеобразии. Бессмысленно полагать, будто судьба Оскара
Уайльда и его сущность — разные вещи, и что судьба просто набросилась
на него, как набрасывается злобный пес на крестьянского
мальчика, несущего на голове корзинку с яйцами. Не стоит
без конца повторять затасканные банальности.
Судьба Уайльда и его сущность — одно и то же. Он шел к
своему трагическому концу так же неотвратимо, как Эдип, зрячий
слепец. Блестящий эстет нес в себе трагедию. Светский франт был
отмечен печатью рока. Он воздевал руки и призывал на себя
громы небесные. Говорят: «Он был эстет, а потом на него свалились
всякие несчастья, и он запутался в них, как в сетях». Зачем
прикрывать все пустыми словесами? Эстет! Этим еще ровно
ничего не сказано. Уолтер Патер тоже был эстет, то есть человек,
одаренный восприимчивостью к красоте и способностью ее воссоз-
давать; однако он боялся жизни, отгораживался от нее и держался
тихо и благопристойно. Эстет по своей природе вообще человек в
высшей степени благопристойный. Оскар Уайльд, наоборот, был
несдержан и непристоен, трагически непристоен. Его эстетизм
отдавал какой-то судорожностью. И драгоценные камни, которые
он, по его словам, любил перебирать и пересыпать, были для него
как бы глазами, омертвевшими при виде живой жизни. Он ощущал
жизнь как непрерывно надвигающуюся угрозу. Трагический мрак
всегда окружал его со всех сторон. Он беспрерывно бросал жизни
вызов. Он оскорблял действительность. И чувствовал, что жизнь,
как хищник, притаившийся в чаще, в любую минуту готова вцепиться
ему в горло.
Только и слышишь: «Уайльд сыпал остроумными парадоксами,
ему восхищенно внимали герцогини, он небрежно обрывал
лепестки орхидей и клал ноги на подушки, обтянутые старинным
китайским шелком. А потом судьба повернулась и столкнула его в
грязный чан, где до него мылся десяток арестантов». Нельзя же до
такой степени опошлять жизнь и сводить все к неудачному стечению
обстоятельств. Блистательные остроты, ироничные фразы,
прикрытые светским лоском, и циничные афоризмы, скрывающие
душевную муку, слетавшие с этих прекрасных, сочных, обольстительных
и дерзких уст, были предназначены отнюдь не для ушей
герцогинь, а для той невидимой, грозной и манящей, как сфинкс,
незнакомки, имя которой — действительность. К ней были прикованы
все его помыслы, когда он ее отрицал или говорил о ней,
только чтобы ее высмеять или унизить. И в его пальцах, обрывавших
лепестки орхидей, и в ногах, покоившихся на подушках старинного
китайского шелка, жила глубоко спрятанная, фатальная
тяга к тому ужасающе грязному чану, при виде которого он, однако,
содрогнулся от отвращения.
Вот почему Оскар Уайльд в один из моментов своей жизни
потряс всех. Я имею в виду тот момент, когда он, подчиняясь лишь
голосу рока, вопреки мольбам друзей и чуть ли не к ужасну врагов,
вернулся и подал в суд на Квинсбери. Ибо, по-видимому^ именно
тогда маска Бахуса с красиво очерченными пухлыми губами неуз-
наваемо преобразилась в маску зрячего слепца Эдипа или беснующегося
Аякса. Именно тогда стала отчетливо видна петля трагической
судьбы, захлестнувшаяся вокруг его красивого лба.
Не надо считать жизнь более бесцветной, чем она есть, и
отводить глаза, чтобы не видеть этой петли вокруг чьего-то лба.
Не надо опошлять жизнь, отрывая сущность Уайльда от его
судьбы и отделяя его несчастье от счастья. Нельзя все раскладывать
по полочкам. Ибо все есть во всем. Трагическое может заключаться
в мелком и нелепое в трагическом. В том, что люди зовут
наслаждением, может скрываться нечто невыразимо жуткое.
Бывает поэзия в нарядах кокоток и мещанство в эмоциях лирического
поэта. В человеке заключено все. В нем противоборствует
множество ядов. Говорят, что где-то на далеких островах живут
дикари, у которых в обычае вонзать стрелы в тело умерших родственников,
чтобы острия этих стрел пропитались трупным ядом.
Эти дикари нашли гениальный способ образного выражения глубокой
мысли и открытого поклонения глубинному смыслу природы.
Воистину в нашем живом теле заключены и медленно убивающие
яды и эликсиры нежно тлеющего блаженства. И ничего нельзя ни
отбросить, ни счесть слишком низким и потому не имеющим над
нами власти. Если судить о жизни в целом, то нет ничего, чего бы
в ней не было. Ибо в ней есть все. И все сцеплено в едином круго-
вращенье.
Джалаладдин Руми великолепно выразил эту мысль, ни с чем
не сравнимую по глубине: «Кто знает силу круговращенья, не
боится смерти. Ибо знает, что любовь убивает».
Перевод Е. Михелевич

.......................................
Уважаемые участники! Чтобы получать уведомления с форума, ставьте галочку после каждого написанного вами и еще не отправленного сообщения.

0

20

Виктория Касьянова написал(а):

Дуглас встречался с ней, да. Но это точно 1897 год! Это 1902 год!!!

))) Здравствуйте, Маша! Это не 1897, а 1902 год? Тогда это меняет дело. Не так “больно” для Оскара Уайльда, если бы в это время он был жив.  Неожиданно Вы к нам присоединились. Вы откуда? Почему интересуетесь Оскаром Уайльдом?

Я недавно познакомилась с творчеством Гуго фон Гофмансталя, писателем, теоретиком декаданса. Нашла его статью, посвященную Оскару Уайльду. Вам тоже может быть интересно. Буду рада, если вы присоединитесь к обсуждению наших книг. Пишите об Оскаре Уайльде. Я с интересом подключусь к обсуждению.
Гуго фон Гофмансталь. Себастьян Мельмот. (Статья об Оскаре Уайльде).

.......................................
Уважаемые участники! Чтобы получать уведомления с форума, ставьте галочку после каждого написанного вами и еще не отправленного сообщения.


Конечно меняет дело) Все дело в том, что в тот период Дуглас попытался вернуть свое доброе имя, чтобы его воспринимали не как любовника Оскара, а как поэта. Он хотел найти себе богатую наследницу, для того чтобы жениться на ней. Поэтому и пытался найти более менее подходящий вариант. Сегодня я точно узнала про их отношения с Ромейн Брукс - они были помолвлены всего несколько недель, но затем Дуглас выбрал Олив Костэнс, так как она была беременна от него и была очень богатой... Есть доказательства, утверждающие, что его страсть и любовь к молодым мальчикам никогда не умирала. Даже когда он полностью отрицал свои связи с мужчинами и был против гомосексуализма (якобы) состоял уже несколько лет в браке, его многие в то время видели в публичных домах, а в 56 лет он испытал платоническую любовь к 18 юношу... А вообще в 1940 году он написал книгу "Оскар Уайльд - подведение итогов" -  я знаю содержание этой книги, хотя она и не переведена на русский язык. Это самая откровенная и самая я бы сказала "честная" книга Альфреда, там он уже в открытую рассказывает про свои отношения с Уайльдом, называет его любовью всей своей жизни, с радостью вспоминает совместные дни, проведенные с Оскаром. Там же он уже в открытую говорит, что "все было" у них в отношениях. Полностью отрицая тот факт, что у них была платоническая любовь... А женщин я не думаю, что он сильно любил. Жизнь просто так повернулась. Всю жизнь он любил Оскара...

0

21

Виктория Касьянова написал(а):

Дуглас встречался с ней, да. Но это точно 1897 год! Это 1902 год!!!

))) Здравствуйте, Маша! Это не 1897, а 1902 год? Тогда это меняет дело. Не так “больно” для Оскара Уайльда, если бы в это время он был жив.  Неожиданно Вы к нам присоединились. Вы откуда? Почему интересуетесь Оскаром Уайльдом?

Я недавно познакомилась с творчеством Гуго фон Гофмансталя, писателем, теоретиком декаданса. Нашла его статью, посвященную Оскару Уайльду. Вам тоже может быть интересно. Буду рада, если вы присоединитесь к обсуждению наших книг. Пишите об Оскаре Уайльде. Я с интересом подключусь к обсуждению.
Гуго фон Гофмансталь. Себастьян Мельмот. (Статья об Оскаре Уайльде).

.......................................
Уважаемые участники! Чтобы получать уведомления с форума, ставьте галочку после каждого написанного вами и еще не отправленного сообщения.

Я из Москвы) Оскар мой любимый писатель еще с самых юных лет. Всегда очень им интересовалась)

0

22

Конечно меняет дело)  А вообще в 1940 году он написал книгу "Оскар Уайльд - подведение итогов" -  я знаю содержание этой книги, хотя она и не переведена на русский язык. Это самая откровенная и самая я бы сказала "честная" книга Альфреда, там он уже в открытую рассказывает про свои отношения с Уайльдом, называет его любовью всей своей жизни, с радостью вспоминает совместные дни, проведенные с Оскаром.


Маша, очень интересно Вы написали. Большое спасибо! Я тоже часто раздумывала над вопросом, любил ли Дуглас Оскара Уайльда. Я попробую сформулировать и потом напишу.

Сейчас я борюсь с искушением поместить этот ролик, может, кто сочтет его дурным вкусом, но мне он нравится,  и Вы его, наверное, знаете. Дуглас “читает” свое стихотворение “Мертвый поэт”, в котором он описывает свой сон об Оскаре Уайльде.



Альфред Дуглас. Мертвый поэт (оригинальный текст и два перевода)

Он прошлой ночью снился мне, и свет
Лорд Альфред Дуглас (1870-1945) Мёртвый поэт. Перевод А. Лукьянова

Его лица не затеняло горе,
Как прежде, в нарастающем мажоре
Его я слышал голос–самоцвет.
Банальный вид скрывал величья след,
Из пустоты явив нам чудо вскоре,
Пока весь мир был в чарах на просторе,
И жалкий люд был в красоту одет.

Снаружи крепко запертых ворот
Скорбел я: о несозданных страницах,
Забытых текстах, тайне полуфраз,
О диве не рассказанных красот,
Безмолвных мыслях, – как о мёртвых птицах.
Проснувшись, я узнал – поэт угас.

Это стихотворение Дуглас написал после смерти
Оскара Уайльда в 1900 году.

Лорд Альфред Дуглас (1870-1945) Мёртвый поэт. Перевод Е. Витковского

Он снился мне счастливым и безгневным,
Цвела улыбка на лице его,
С неуловимой музыкой родство
Сквозило в нем, простом и повседневном, –

Я, потрясенный голосом напевным,
Следил, как всё растет из ничего:
Посредственность, пройдя сквозь волшебство,
Преображалась чудом задушевным.

Но миг прошел, захлопнулись врата:
Я плакал, я ловил обрывки слов –
Бесценные фантазии и были.

Чиста бумага, сеть ловца пуста:
Увы, не дался в руки мне улов.
Проснувшись, вспомнил я: поэт – в могиле.


Alfred Douglas (1870-1945)  The Dead Poet

I dreamed of him last night, I saw his face
All radiant and unshadowed of distress,
And as of old, in music measureless,
I heard his golden voice and marked him trace
Under the common thing the hidden grace,
And conjure wonder out of emptiness,
Till mean things put on beauty like a dress
And all the world was an enchanted place.

And then methought outside a fast locked gate
I mourned the loss of unrecorded words,
Forgotten tales and mysteries half said,
Wonders that might have been articulate,
And voiceless thoughts like murdered singing birds.
And so I woke and knew that he was dead.

Мне кажется, само стихотворение отвечает на вопрос, любил ли Дуглас Оскара Уайльда. Кто-нибудь вообще может написать о любви так в наши дни?....

0

23

Далее
Виктория Касьянова написал(а):

Конечно меняет дело)  А вообще в 1940 году он написал книгу "Оскар Уайльд - подведение итогов" -  я знаю содержание этой книги, хотя она и не переведена на русский язык. Это самая откровенная и самая я бы сказала "честная" книга Альфреда, там он уже в открытую рассказывает про свои отношения с Уайльдом, называет его любовью всей своей жизни, с радостью вспоминает совместные дни, проведенные с Оскаром.

Маша, очень интересно Вы написали. Большое спасибо! Я тоже часто раздумывала над вопросом, любил ли Дуглас Оскара Уайльда. Я попробую сформулировать и потом напишу.

Сейчас я борюсь с искушением поместить этот ролик, может, кто сочтет его дурным вкусом, но мне он нравится,  и Вы его, наверное, знаете. Дуглас “читает” свое стихотворение “Мертвый поэт”, в котором он описывает свой сон об Оскаре Уайльде.

Лорд Альфред Дуглас (1870-1945) Мёртвый поэт. Перевод А. Лукьянова

Он прошлой ночью снился мне, и свет
Его лица не затеняло горе,
Как прежде, в нарастающем мажоре
Его я слышал голос–самоцвет.
Банальный вид скрывал величья след,
Из пустоты явив нам чудо вскоре,
Пока весь мир был в чарах на просторе,
И жалкий люд был в красоту одет.

Снаружи крепко запертых ворот
Скорбел я: о несозданных страницах,
Забытых текстах, тайне полуфраз,
О диве не рассказанных красот,
Безмолвных мыслях, – как о мёртвых птицах.
Проснувшись, я узнал – поэт угас.

Это стихотворение Дуглас написал после смерти
Оскара Уайльда в 1900 году.

Лорд Альфред Дуглас (1870-1945) Мёртвый поэт. Перевод Е. Витковского

Он снился мне счастливым и безгневным,
Цвела улыбка на лице его,
С неуловимой музыкой родство
Сквозило в нем, простом и повседневном, –

Я, потрясенный голосом напевным,
Следил, как всё растет из ничего:
Посредственность, пройдя сквозь волшебство,
Преображалась чудом задушевным.

Но миг прошел, захлопнулись врата:
Я плакал, я ловил обрывки слов –
Бесценные фантазии и были.

Чиста бумага, сеть ловца пуста:
Увы, не дался в руки мне улов.
Проснувшись, вспомнил я: поэт – в могиле.

Alfred Douglas (1870-1945)  The Dead Poet

I dreamed of him last night, I saw his face
All radiant and unshadowed of distress,
And as of old, in music measureless,
I heard his golden voice and marked him trace
Under the common thing the hidden grace,
And conjure wonder out of emptiness,
Till mean things put on beauty like a dress
And all the world was an enchanted place.

And then methought outside a fast locked gate
I mourned the loss of unrecorded words,
Forgotten tales and mysteries half said,
Wonders that might have been articulate,
And voiceless thoughts like murdered singing birds.
And so I woke and knew that he was dead.

Мне кажется, само стихотворение отвечает на вопрос, любил ли Дуглас Оскара Уайльда. Кто-нибудь вообще может написать о любви так в наши дни?....


Прекрасное стихотворение) А еще мне очень нравится "Две любви".
Видео никогда не видела раньше. Это его голос, да??

0

24

Прекрасное стихотворение) А еще мне очень нравится "Две любви".


Спасибо, Маша. Стихотворение мне очень понравилось. Такое же утонченное,  хрупкое, как его глаза. Жду, когда будет переведена его книга. Когда в интернете смотрю ролики, меня наполняет чувство бесконечно прекрасное и приятное, оно меня затягивает в какой-то сладостный водоворот. Я не могу оторваться, и не хочу, как во сне нахожусь. И я обратила внимание, что действие многих стихов Дугласа разворачивается во сне.  Он не от мира сего и его любовь тоже.

Видео никогда не видела раньше. Это его голос, да??


Я поняла, что голос не его, а самого автора ролика. Автор много похожих фильмов сделал, оживляя великих поэтов. Можно пройти по этой же ссылке и посмотреть. Мне понравилось. Очень ностальгично.)

0

25

Уважаемые участники! Очень рекомендую познакомиться с фрагментом статьи Ольги Вайнштейн о Робере де Монтескьё (Книга: "Денди: мода, литература, стиль жизни"),  его фотография в сером костюме чуть выше в этой теме. На встрече по символизму я портрет показывала в книге.

Настолько интересные и,  главное, конкретные факты, что вы будете вознаграждены за усилия. Вот например, его кровать. И это не просто часть его коллекции уникальных вещей, это одно из “понятий” его “философии будуара”:

http://img0.liveinternet.ru/images/attach/c/4/80/910/80910316_large_drgnbed.jpg

Или его стилизованный портрет в духе Одилона Редона:
http://img0.liveinternet.ru/images/attach/c/4/80/910/80910330_large_salome.jpg

Уникальные факты, фотографии представлены Ольгой Вайнштейн в фундаментальном исследовании темы дендизма. Кстати, был ли Гетсби в каком-то смысле денди? Не забудем, что он учился в Оксфорде и имеет английский корни?

Позволю напомнить еще одного автора с сознанием денди, хотя в 18 веке такого понятия еще не существовало. Кстати, в русском языке это слово появилось благодаря Пушкину  и  его роману “Евгений Онегин”. Это Альфред де Мюссе.

«Когда он входил в Кафе-де-Пари в вечернем облачении денди — зеленовато-бронзовом фраке с металлическими пуговицами, шелковом жилете с золотой цепью, белых перчатках и лакированных сапогах, с шляпой набекрень и хлыстиком в руке, — он вызывал сенсацию, и со всех сторон залы к нему протягивались руки» (Leon Seche, Etudes d’histoire romantique, Alfred de Musset, I, 128, P., 1907).


Обратите внимание, у Монтескьё  в руке трость, а Оскар Уайьлд часто появлялся в обществе с цветком подсолнуха, а Зинаида Гиппиус с лорнетом. Символы власти? .
http://se.uploads.ru/t/g9nV0.jpg

Мюссе, как настоящий денди, одевался в согласии с модой весьма эксцентрично. Его сюртук украшал необычайно широкий бархатный воротник, брюки он носил в обтяжку, либо голубого, либо розового цвета. Огромный галстук и высокий цилиндр, надвинутый на ухо, дополняли картину. Мюссе слыл донжуаном, легкомысленным эгоистом, не лишенным все же сентиментальности, эпикурейцем, любящим жизнь. Аристократ де Мюссе имел репутацию единственного светского человека среди французских романтиков. (Из словарной статьи)


Уважаемые участники, окруженные сермяжной реальностью, давайте “в поисках утраченного времени” (именно этим занимается наш клуб) не пройдем мимо безвозвратно ушедших, а для нас никогда и не наступавших форм жизни!

0

26

Уважаемые участники! Предлагаю Вашему вниманию совершенно уникальный, шокирующий фильм об английском аристократе режиссёра Майка Ли “Смысл истории”. Фильм короткометражный, что важно в наши дни. Фильм имеет прямое отношение к нашей теме декаданса. Атмосферу старинных увядающих аристократических родов передает великолепно. Вспоминается не менее шокирующее произведение  Нордау “Вырождение”, а также фильм Лукино Висконти “Невинный”.

0

27

Уважаемые участники, любители Оскара Уайльда. Предлагаю вам не обойти вниманием чудесную мини-лекцию Ольги Вайнштейн  Тайна зеленой гвоздики об одном факте из жизни писателя. Ольга Вайнштейн - крупнейший российский специалиста по дендизм. Лекцию можно посмотреть здесь  - очень интересно! И вообще весь сайт Арзамас (не знаю почему так назван  сайт, может, в память об арзамасском ужасе Толстого) совершенно чудесный.

0

28

Уважаемые участники! Предлагаю вашему вниманию небольшую заметку 
О сходстве взглядов Фрейда и Уайльда на бесполезное

Оскар Уайльд пишет: “Художники, как и само Искусство, по своей природе совершенно бесполезны”. Но в другом месте: “В наш век только бесполезные вещи и необходимы человеку”. Таким утонченным косвенным силлогизмом писатель подводит к умозаключению, что художник и есть самое необходимое обществу.

А вот мысль Фрейда: “ Материалом для психоаналитических наблюдений как раз и служат те незаметные явления, которые в других науках отвергаются как недостойные внимания, считаются, так сказать, отбросами мира явлений”. Если в методологическую формулу Фрейда на место мелочи и отбросов мира поставить художника и его искусство (в понимании Уайльда), то получится, что его-то и следует изучать в первую очередь. Статус художника через призму теоретического подхода резко повышается.

Кстати, Уайльд и Фрейд были почти одногодками. Уайльд родился в 1854 году, а Фрейд в 1856.

http://s0.uploads.ru/t/ZyhBM.jpg

0

29

Марианна, к нашему вопросу о фильмах об аристократах. 

Недавно посмотрела фильм “Высшее общество” 1956 года. Фильм легкий, музыкальный, праздничный. Блестящий актерский состав: Фрэнк Синатра, Бинг Кросби. Отдельные музыкальные номера - шедевры жанра мюзикла. По сюжету показался вначале незатейливым, даже примитивным. Но после размышлений нашла много для себя поучительного. Фильм соткан из элементов, иногда едва заметных,  раскрывающих образ жизни высшего общества. Для владения темой следует посмотреть. )))

0

30

Оскар Уайльд, его жизнь, творчество и философия
Интересная, но спорная (для меня, во всяком случае),  лекция Александра Яковлевича Ливерганта, главного редактора журнала «Иностранная литература» и автора биографии Оскара Уайльда, в рамках образовательной программы Британского Совета к выставке "Оскар Уайльд. Обри Бердслей. Взгляд из России", проходившей в ГМИИ им. А.С. Пушкина 23.09-01.12.2014 г.

0


Вы здесь » Хабаровский книжный дискуссионный клуб "Кабинет Глубинной Психологии" » Обсуждение книг » 3. Англия. Уайльд. Портрет Дориана Грея. Декаданс. 26 февраля 2015